Хозяйка старой пасеки 4 (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Они пустились в обсуждение какой-то охоты. Князь вежливо вставлял реплики, комментируя услышанное. Я гладила Полкана, лишь краем уха прислушиваясь к беседе, в которой ничего не понимала.

— Все же, что ни говорите, порода есть порода, — продолжал Алексей. — Дворняги милы, но настоящее благородство, настоящая стать…

Я подняла голову.

— В друге важна не порода, а сердце.

— Позвольте не согласиться, — мягко, как ребенку, ответил он. — Кровь — великое дело. Это как с людьми. Аристократия — это порода, это дух. А мужичье… — Он брезгливо дернул плечом. — Можно мужика отмыть, одеть в шелка, но он все равно останется темным и тупым. Природа, знаете ли.

— Вы несправедливы, Алексей Иванович, — посуровела графиня. — Некоторые крестьянские дети отличаются острым умом. Взять хоть…

— Варвара Николаевна, вы во всем стремитесь видеть лучшее, и это делает вам честь, — перебил ее Алексей. — Однако против фактов не попрешь. Крестьяне тупы и неграмотны. — Он развел руками. — Такова их порода.

— Крестьянские дети могут научиться грамоте, если захотят. — Варенька чуть склонила голову, словно молодой бычок, примеривающийся, как половчее боднуть.

Алексей передернул плечами.

— Можно и зайца научить играть на барабане, только зачем ему это. Лишние знания только умножают скорбь… и способствуют бунтам.

— Иные зайцы пишут лучше и размышляют быстрее, чем некоторые дворяне, — негромко заметил Нелидов, продолжая писать.

— Вам виднее, — процедил Алексей, явно прикидывая, не пора ли поставить на место зарвавшегося управляющего. Покосился на князя и широко улыбнулся Вареньке. — Впрочем, оставим зоологию. Не желаете ли узнать последние столичные новости?

— О, в самом деле, — оживилась Марья Алексеевна. — Скажите, милостивый государь, правда ли, что у столичной молодежи новая забава?

— Вы имеете в виду живые картины?

— Я слышала о птичках из ассигнаций. — Генеральша подалась вперед так, будто ее это очень живо интересовало. — Я слышала, сейчас в моде пускать птички из купюр с высокого этажа и веселиться, глядя, как чернь дерется в грязи за них.

— Какой ужас! — ахнула графиня. — Это не просто мотовство, это… гадко! Нельзя так унижать людей.

— Ужас? — переспросил Алексей, скорчив скорбную мину и глядя прямо в доверчивые глаза Вареньки. — Вы совершенно правы, mon ange. Это… низко. К сожалению, в столице случаются эксцессы. Молодость, горячая кровь, шампанское… Некоторые теряют берега. Но, уверяю вас, слухи, как всегда, преувеличивают.

— Значит, вы этого не одобряете? — с надеждой спросила Варенька.

— Категорически! — с жаром воскликнул он. И тут же, повернувшись к князю Северскому и доверительно понизив голос, добавил: — Хотя, признаться, ваше сиятельство, в этом есть некий… социальный эксперимент. Философский, если угодно.

Похоже он решил, что нашел благодарного слушателя в лице богатого аристократа.

— Бросая деньги в толпу, мы ведь, по сути, возвращаем их народу, не так ли? — Алексей рассмеялся, довольный своим остроумием. — А то, что они дерутся… Ну, помилуйте, такова уж натура черни. Бросьте собаке кость — она зарычит. Бросьте мужику отруб — он горло перегрызет соседу. Разве есть наша вина в том, что они животные?

В комнате стало так тихо, что слышно было, как шелестят листья за окном. Я увидела, как побелели костяшки пальцев у Нелидова, сжавшего край стола. Стрельцов смотрел на гостя с тем выражением, с каким, наверное, разглядывают особо жирную вошь.

Но Алексей, упоенный собственной речью, ничего не замечал.

— Деньги, господа, — он обвел жестом заваленный бумагами стол, — созданы для радости. Для широких жестов! Для полета! А вот это… — он пренебрежительно фыркнул, кивнув на гроссбух Нелидова, — эта мелочная бухгалтерия, эта возня за каждую змейку… Разве это достойно дворянина? Скупость иссушает душу. Мы должны жить с размахом, показывая пример красоты, а не уподобляться… приказчикам.

— То есть вы считаете, — медленно проговорила Варенька, — что заставлять голодных людей драться ради забавы — это красота? Широта души? Полет?

Голос ее дрожал, но она смотрела ему прямо в лицо.

— Ну зачем же так грубо, ma chère? — улыбнулся ей Алексей. — Это не забава, это… милостыня. Своего рода. Только поданная с размахом. А что они дерутся — так это их выбор.

— А те, кто бросает… они, значит, благодетели? — обманчиво мягко уточнил князь.

Я встретилась взглядом с Кириллом. Отвращение в его глазах мешалось с торжеством.

— Вы так не считаете, ваша светлость? — улыбнулся Алексей.

— Я считаю, что подобное поведение недостойно дворянина. И, если уж на то пошло, такие… — он брезгливо поморщился, — шалости подстрекают к бунту куда вернее образования для крестьян. Опыт Лангедойля показал нам, на что способна возмущенная подобной демонстративной роскошью чернь. «Аристократов на фонарь», — пели они. И слова не расходились с делом. — Князь жестко усмехнулся. — Кирилл Аркадьевич, я очень надеюсь, что если кто-то из нашей молодежи примет подобные сплетни на веру и решит им подражать, вы не ограничитесь порицанием, а как минимум арестуете смутьяна. Некоторым молодым людям ума добавит только холодная камера на недельку-другую.

Стрельцов улыбнулся краем рта.

— Согласен с вами, Виктор Александрович. Я бы не хотел болтаться на фонаре потому, что некие… с широкой душой внушили черни, будто мы считаем их скотом и забавляемся тем, как они грызутся за пару отрубов.

Алексей побледнел.

— Это сплетни. Просто гадкие сплетни. Чья-то досужая выдумка.

— Что ж, я рада, что подумала о столичной молодежи хуже, чем она заслуживает, — улыбнулась Марья Алексеевна. — И, раз уж мы заговорили о Лангедойле… Давеча граф привез мне чудный трактат. Автор — мадам д'Экю. Говорят, он наделал много шума в столице.

— Ах, этот… — Алексей явно обрадовался смене темы. — О влиянии пошлин на благосостояние народа?

— Вы читали?

— Конечно. Должен же я знать, о чем говорят во всех салонах столицы.

— И что вы думаете? — продолжала допытываться генеральша.

— Любопытно. Я бы даже сказал, мило. Но поверхностно — чего и следовало ожидать от женщины. Все же женские ручки созданы для того, чтобы держать веер или изящную вышивку, а не перо просветителя.

Варенька прикусила губу. Посмотрела на чернила, пятнающие ее палец. Нелидов едва заметно улыбнулся.

— Поверхностно? Там приведены таблицы пошлин и выписки из соответствующих уложений за последние полвека.

— Именно! Типично женский взгляд. Там, где требуется усидчивость и рутинная работа — да как в том же рукоделии, стежок за стежком — дамам нет равных. Собрать сведения, скрупулезно перенести их в таблицы. Но обобщить, сделать глубокие выводы — для этого нужен мужской разум. Только он способен на настоящий полет мысли.

— Я всегда полагала, что человек думает головой, а не… — Настя помедлила. — Словом, мне кажется странным искать ум ниже пояса, неважно, в штанах или в панталонах.

Алексей вытаращил глаза. Услышать от княгини, жены председателя дворянского собрания, намек на анатомию — к такому удару жизнь его не готовила. Даже Стрельцов поперхнулся. Я неизящно хрюкнула, пытаясь подавить смех.

Настя улыбнулась и захлопала ресницами. Алексей прокашлялся и решил сделать вид, будто ничего не слышал.

— При всем уважении к мадам д'Экю — лучше бы эта достойная дама обратила свой ум на истинно женские вопросы. Скажем, написала трактат о воспитании барышень. Или о ведении домашнего хозяйства. Или как создавать уют в доме и радовать этим супруга. Вот где женский ум мог бы раскрыться по-настоящему. По крайней мере, это извинило бы ее тягу к бумагомаранию.

— Извинило бы? — неестественно тоненьким голосом переспросила Варенька.

— Ma chère, бумага сушит кожу и портит цвет лица. Женщина-писатель — это… противоестественно. Как бородатая женщина в цирке уродов.

Варенька часто заморгала. Князь широко улыбнулся.

— Настенька, душа моя. Я был бы очень рад, если бы ты все же нашла время и собрала воедино свои записи о предупреждении болезней. Думаю, и Иван Михайлович, и Матвей Яковлевич тоже были бы очень рады такой книге. Если я смогу чем-то помочь тебе в этой работе…