Гадина (СИ) - Номен Квинтус

— Нет, — чучелка усмехнулась, — я не дьявол и не ангел, и даже не господь бог. Могу объяснить, но это будет долго… и ты все равно не поймешь.

— Нет уж, не надо мне такого счастья. Ну так делать-то мне что?

— Ничего. Сейчас мы подготовим место и время переноса тебя в новое твое тело, и… все, счастливо прожить новую жизнь, забавная матрица! Не захлебнись!

Причину последнего пожелания (или совета) пятирукой чучелки я поняла уже через… в общем, сразу, как оказалась в море. Или даже в океане, но вода была теплая, по ощущениям градусов так двадцать пять, не меньше. И была я почему-то в одежде, а вокруг никого не было, и ничего, кроме моря, не видно было. Точнее, где-то вдалеке виднелся какой-то берег… далековато, но если я до него не доплыву, то на кой черт мне вообще эта вторая жизнь — столь короткая и мучительная — нужна была? Ну, я вздохнула и поплыла — и оказалось, что плаваю-то я совсем неплохо, даже в платье неплохо! Хотя плыть кролем в платье — извращение, снять я его точно не могла: оно сзади на молнию застегивалось, и молнию мне на нем в основном мама застегивала и расстегивала, сама я даже на суше на это была неспособна. И хорошо, что сейчас мини в моде: так все же плыть легче, чем в макси. Но пока я об этом думала, руки сами гребли, ноги тоже что нужно делали, и в голове мелькнула мысль о том, что до берега я доберусь довольно скоро: все же первое место на школьных соревнованиях по плаванию заняла! Правда, потом мысль стала ехидной: ага, первое место среди десятка девочек, не побоявшихся залезть в бассейн, а главной соперницей была девятиклассница Антонитта: девочка ростом в полтора метра и весом за восемьдесят кило. Правда, сильная, как слон, но все же…

Я на секунду остановилась, внимательно огляделась: берег, похоже, вообще не приблизился, а организм начал уже подсказывать, что наступает время обеда — так что я просто выбросила все мысли из головы и рванула к берегу как на соревнованиях: быстрый вдох, медленный выдох, а руки мелькают как грабли… у комбайна в поле, в смысле, или, лучше, как крылья у кита или моржа какого-то. Или что там мелькать-то должно?

Почему-то мысли мои были заняты только этим вопросом, так что я о приближении берега узнала только когда рукой при очередном гребке дно зацепила. Но раз дно, значит, до берега я все же доплыла… я встала на ноги, еще метров пятьдесят прошла по воде, вышла на красивый, но совершенно пустой песчаный пляж — и просто рухнула на песок. Устала…

Но долго отдыхать мне не пришлось: ко мне неизвестно откуда подошли три мужчины, молодых и в какой-то форме, а самый молодой из них (и единственный белый) обратился ко мне на очень узнаваемом латинос:

— Сеньорита, я за вами наблюдал буквально с того момента, как вы из-за горизонта выплыли. Я и сам неплохо плаваю, вице-чемпион части — но никогда в жизни не видел, чтобы человек проплыл дистанцию в пять миль со скоростью спринтера, плывущего стометровку. Примите мои самые искренние восхищения. А теперь перейдем к вещам, вероятно менее приятным: вы пересекли границу Республики Куба. Кто вы и откуда?

— Я… мой самолет упал в море, и я просто приплыла к ближайшему берегу.

— Самолет упал позавчера…

— Вот я как раз с него.

— Но он упал в пятидесяти милях отсюда!

— Вот поэтому мне и понадобилось двое суток, чтобы доплыть! Кстати, у вас попить что-то есть? Воды или соку я бы выпить не отказалась. А заодно и поесть было бы неплохо, вы не знаете, есть тут поблизости приличный ресторанчик?

— Вот, тут вода, пейте… а потом пройдем на нашу заставу, вам сделают сок… и постараемся что-то из еды тоже подыскать: здесь нет поблизости ресторана, но у нас в части повар готовит очень неплохо. И мы туда в любом случае должны пойти: ведь у вас, как я понимаю, нет никаких документов…

— Есть документы, но мы в любом случае к вам пойдем. Куба… это мне повезло, у вас там наверняка телефон есть, а мне нужно хотя бы с нашим посольством связаться… — я открыла все еще болтающуюся в меня в районе попы сумочку: — а документы… надеюсь, они не промокли.

Офицер-пограничник (я наконец разглядела погоны) скептически усмехнулся, когда я выливала из сумки воду — а зря. Когда мы в Байресе садились в самолет, шел страшный ливень, и стюардесса, проверяющая билеты, посадочный талон сунула в пленочный прозрачный конвертик и заклеила его скотчем: номер места прочитать можно, а талон даже в такой ливень не промокнет. А отец, это дело увидев, выпросил у нее еще несколько пакетиков и в такой же запихнул мои паспорта, причем скотчем он пакетик обмотал раза три или четыре: к самолету-то нужно было идти пешком через поле. Но тогда к моменту посадки дождь уже закончился, а теперь мне такая забота о документах оказалась очень на руку:

— Вот, смотрите: мой посадочный талон, вот мой советский паспорт… а это паспорт аргентинский, я там родилась: все люди где-то рождаются, а кое-где за это и паспорта раздают…

Советский паспорт у меня был вообще дипломатический: мама в нашем посольстве работала, и такой паспорт оказалось проще всего сделать. А отец… честно говоря, он моим отцом и не был, но родилась я уже когда мама за него замуж вышла. И он на радостях сам записал в муниципии мое имя в свидетельстве о рождении — то есть сам продиктовал его все более офигевающей в процессе заполнения документа служащей. И теперь это имя было у меня вообще во всех документах, в том числе и в самом необычном советском диппаспорте: там как раз в графе «имя» стояла ссылка: «см. стр. 5», а на пятой странице было очень мелким и аккуратным почерком написано как раз это самое имя, занимающее страницу целиком. То есть не одно имя, а все, которыми меня Алехандро наградил… И хорошо, что первым он проставил то, которое мама выбрала: Елена…

В столовой небольшого военного гарнизона я даже доесть очень неплохой обед не успела: заснула прямо с ложкой во рту. Или в руке: не помню уже. А проснулась, по словам офицеров, уже на следующее утро — и у меня болела каждая мышца, включая мышцы щек и те, над которыми на голове волосы росли. После обеда (это я про время, так как есть я тоже не могла, перебивалась вездесущим тут тростниковым соком) в гарнизон приехали работники советского консульства (включая женщину-врача), к вечеру консул оформил все необходимые бумаги — и на следующее утро я (все же поев перед отъездом) поехала в Гавану. На машине: этот консульский товарищ решил, что «после случившегося» мне на самолет даже смотреть будет страшно. Ну да, я единственная из всех, кто в самолете был, выжила — а среди более чем сотни пассажиров ведь и мои родители погибли. Но мне на самолеты было плевать (как эта чучелка и обещала, я помнила все, включая то, как я падала с высоты более десяти километров, по пути умирая от ужаса), но помнила-то я все это действительно «безэмоционально». И в Гаване я провела неделю…

Я провела неделю в Гаване в качестве мировой знаменитости, ко мне даже американцы из Америки (в смысле, из США) прилетели, получив для этого специальное разрешение от американского президента на полет гражданского американского самолета в «коммунистическую Гавану». И знаменитостью я стала именно мировой: «Нью-Йорк Таймс» на первой полосе разместило броский заголовок, напечатанный дюймовыми буквами: «Семнадцатилетняя аргентинка (далее следовало мое имя полностью) проплыла пятьдесят миль за двое суток после падения с высоты в тридцать пять тысяч футов из разрушившегося самолета». Но янки ко мне примчались не из-за рекордного заплыва, а из-за моего имени.

Вообще-то Алехандро не хотел мне такое экзотическое имя давать. Но от точно знал, что детей у него быть не может из-за какой-то перенесенной в детстве болезни, однако рождение официальной дочери ему по службе давало серьезные привилегии, а так как эта дочь была еще и дочерью советского дипломата, в муниципалию он поехал, узнав, что получил статус «советника» (как я считала, это почти на уровне генерала), и пребывал в несколько рассеянных чувствах. Поэтому он быстро продиктовал служащей ранее выбранные (из-за одинаковости с русскими) первые два имени, а вот третье у него из головы вылетело. И он просто вслух перебирал все вспоминавшиеся женские имена — а эта тетка в муниципалии, как выяснилось, писала очень быстро. А когда он наконец нужное имя (София) вспомнил, то так обрадовался, что схватил бумагу и помчался супругу радовать. А вот прочитать, что в бумаге было написано, дома собрались только дней через десять, когда орать об ошибке было поздновато.