— Доброго дня, дамы, — пожелал всем нам одновременно и откланялся.
Лебедев еще раз зло на меня посмотрел на прощание и вылетел следом.
И какое же любопытство хотел удовлетворить Ростопчин?..
Но подумать я об этом не смогла. Едва дверь закрылась, Зинаида вновь заговорила.
— Это было трусливо, Ольга Павловна.
— Это было дипломатично, — поправила я. — А дипломатия — это тоже форма выживания. Особенно для женщин. Подумайте об этом на досуге.
Зинаида вскинулась снова, но ее перебила княжна Софья, которой наша революционерка стояла поперек горла с первой лекции.
— Да помолчите вы уже наконец, пока нас прямо сегодня не разогнали. Или вы мыслите, Тайный советник в университете с какой-то иной целью появился?..
И это они еще не знают о князе Мещерине...
Я тряхнула головой, пытаясь — в какой уже раз — сосредоточиться на лекции. И постучала ладонью по кафедре, привлекая всеобщее внимание, пока урезоненная Зинаида с недовольным сопением устраивалась за партой.
— Итак, право собственности. Кто может ответить, из чего оно состоит?..
Терять мне уже было нечего, и потому после лекции я громко окликнула Зинаиду, попросив задержаться. Пока остальные слушательницы выходили из аудитории, окидывая нас удивленными взглядами, я молчала, но как только за последней закрылась дверь, обернулась к девушке, которая пыталась сохранить невозмутимый и даже немного дерзкий вид.
Она стояла чуть поодаль, на самом верхнем ряду парт, скрестив на груди руки, и смотрела на меня прям в упор, показывая, что не намерена оправдываться.
Но мне не нужны были ни ее оправдания, ни ее извинения. Мне нужно, чтобы она прикусила на лекциях свой острый язык.
— Зачем вы устроили это сегодня? — спросила я холодно, спустившись с кафедры вниз и прислонившись к ней спиной.
— Я лишь задавала вопросы, Ольга Павловна, — небрежно отозвалась Зинаида.
— Именно сегодня. После того как я объявила, что в университет прибыла комиссия, — я усмехнулась и изогнула одну бровь.
Зинаида, очевидно, держала меня за дуру.
Она промолчала, только плотнее прижала к груди скрещенные руки.
— Это была очень глупая провокация, и впредь я не потерплю подобное на своих лекциях.
— Вы меня выгоните? — опешила она и шагнула вперед, со свистом втянув носом воздух. — Я ходила на ваши лекции с первого дня!
— И я очень это ценю, — здесь я не покривила душой. — Но лекции должны оставаться лекциями, и мои занятия — это не платформа для высказывания ваших политических взглядов.
— Как я могла так ошибиться в вас! — меня окатило волной презрения от Зинаиды.
Она даже задрожала, не в силах справиться с обуявшими ее чувствами. Незаметно для нее я подавила усталый вздох. Глупая девочка, которая даже не представляет, какое будущее может ее ждать… Но я-то знала.
— Да, — безжалостно произнесла я, — впредь вам стоит десять раз подумать, кому вы передаете записки. Иначе однажды окажетесь в жандармерии, а затем — на скамье подсудимых.
Зинаида отшатнулась задохнувшись. Жгучей, черной злостью загорелся ее взгляд.
— Как... как вы смеете? — прошипела она уничижительно. — Я... я доверилась вам…
— Напрасно, — отрезала я скрепя сердце. — Вам пора взрослеть и понимать, что у ваших действий могут быть последствия. Будь то выступление на лекциях или передача компрометирующих записок.
— Вы такая же, как они все! — взъярилась Зинаида. — Я думала, что вы другая! Прогрессивная, мыслящая… а вы! — она стиснула в отчаянии кулаки, подавшись вперед, словно хотела ударить меня через все расстояние, что пролегало между нами.
Я холодно изогнула бровь
— Испугались какой-то жалкой комиссии, сразу же заблеяли подобно овце!
— Довольно, — жестко осекла я зарвавшуюся девицу. — Довольно, пока вы не наговорили вещей, о которых потом пожалеете.
— Я никогда не жалею о том, что говорю! Потому что говорю, как чувствую! — выплюнула она.
— Напрасно, — на этот раз я не стала скрывать тяжелый вздох. — Иногда стоит прежде думать.
— Вы! Вы! — Зинаида захлебнулась злостью.
Мгновение испепеляла меня взглядом, затем тряхнула коротко остриженными кудрями и вылетела из аудитории, хлопнув дверью так, что на пол рухнул кусочек покрытия стены.
Едва оставшись одна, я опустила плечи и обхватила себя ладонями. Короткий разговор с Зинаидой вымотал меня, и я чувствовала только опустошение. Возможно, следовало повести себя иначе. Быть с ней мягче... но после утренних известий у меня не осталось ни сил, ни терпения. Да и едва ли это помогло... Зинаида, очевидно, была увлечена своими идеями, в чем бы они ни заключались, и не видела ничего вокруг. И не прислушалась бы ни к одному аргументу, какими бы разумными они ни были.
Горькое понимание приходит только с опытом, я это прекрасно знала.
А сейчас я не должна была пытаться спасти Зинаиду, я должна была сосредоточиться на всех своих слушательницах. Если она больше не вернется, мне будет очень жаль, но у меня полно гораздо более насущных проблем.
Ростопчин, например, — мозг угодливо подлил масла в огонь.
Я усмехнулась.
Узнал или нет?.. Узнал или нет?..
Похоже, этот вопрос станет преследовать меня постоянно.
И кто так быстро организовал и направил в университет комиссию? Лебедев утверждал, что проверять будут меня, но он мог и солгать. Он не был человеком высоких нравственных ориентиров, а меня невзлюбил с первого дня, так что... Все было возможно.
Князь Мещерин слыл известным женоненавистником, это единственное, в чем я была уверена. Он точно не был на моей стороне, как и на стороне всех девушек, кто желал учиться. Но остальные… Тайный советник — темная лошадка.
Я усмехнулась. Практически каламбур.
Нужно было выяснить, кто стоит за комиссией. И кто в нее входит помимо тех, кого я знала. И узнала. Да, начну с этого и буду действовать постепенно. Не существовало лучшего способа, чтобы справляться с проблемами. Шаг за шагом, шажок за шажком.
Когда я вышла из аудитории, здание практически опустело. Как правило, лекции шли до трех часов после полудня, а потом студентов отпускали по домам. Вечерних занятий еще не было, потому сейчас здесь было так тихо. Солнце проникало в коридор сквозь небольшие прямоугольные окна под потолком, и благодаря косым лучам я заметила, как в воздухе вращались обычно невидимые глазу песчинки пыли.
Никто не поджидал меня в коридоре, и потому я отправилась домой. Сперва решила прогуляться вдоль гранитной набережной, любуясь Петербургом в погожий день, а после взяла извозчика.
Встретившая меня у дверей Настасья указала на доставленную чуть ранее записку. Я открыла ее и даже не удивилась: светлейшая княгиня Хованская приглашала меня на церковную службу в воскресенье, а после — на чай в узком кругу. Кажется, слухи о комиссии в стенах университета распространялись по городу со скоростью пожара, и к вечеру о ней говорили уже во всех гостиных.
Я не успела переодеться в домашнее платье, когда услышала громкий, отчаянный стук в дверь. Кто-то барабанил в нее снаружи, и я оказалась в прихожей даже быстрее Настасьи.
В тамбуре стоял взмыленный, перепуганный Миша с огромными глазами по пять копеек. У него носом шла кровь, а один глаз уже заплыл от удара.
— Барыня! — мальчишка вцепился мне в юбку, чего никогда не делал прежде. — Барыня, там папка мамку убивает!
От парадной лестницы послышался громкий топот и сердитое сопение, а спустя мгновение перед дверью квартиры вырос наш швейцар Степан.
— Ах ты прохвост эдакий! — воскликнул он и, раскинув ручищи, бросился ловить мальчика. — Господам покою не даешь, а ну как я тебе задам!
— Барыня! — заверещал Миша и еще крепче вцепился в меня.
— Отпусти барыню, стервец! — с кухни как раз подоспела Настасья.
— А ну замолчите все немедля! — я также повысила голос и даже притопнула, чтобы до всех лучше дошло.
Степан и Настасья послушно застыли, а склонилась к Мише и обхватила его руками за плечи.
