Хозяйка северных земель (СИ) - Эмбер Натали

Закрываю глаза на секунду. Вспоминаю Беорна, кричащего на весь двор, Хильду с её холодным взглядом. Для всех я пришлая, которая стала причиной гибели конунга.

Меня мог спасти только Эрик.

Но кто защитит меня от него самого?

Эрик обвинит меня. В этом нет сомнений.

– Ну что ж… – шепчу едва слышно. – Значит, так тому и быть.

Вздрагиваю, когда за спиной открывается дверь. Оборачиваюсь. Напряжение внутри натягивается до предела.

Но Эрик даже не смотрит на меня. Он проходит мимо, как будто меня здесь нет. Останавливается у стола спиной ко мне. Медленно снимает доспехи, будто каждое движение даётся ему с трудом.

Его плечи напряжены. Я вижу, как под тканью рубахи перекатываются мышцы. Внутри него что-то бушует, я чувствую это каждой клеткой. Как бушует море под коркой льда, но снаружи непробиваемый камень.

Металл глухо ударяется о деревянный стол. Эрик срывает наручи и бросает рядом с наплечником. Потом пластины, закрывающие грудь.

Я стою и не знаю, что делать. В горле пересохло, ноги приросли к полу.

Подойти? Сказать что-то?

Он не смотрит на меня. Может, ждёт, что я заговорю первой? Может, проверяет? Или ему просто всё равно?

– Эрик, – делаю шаг к нему.

Эрик замирает на мгновение. Его руки перестают двигаться. Он слышит меня, но не оборачивается.

Жду. Секунда. Ещё одна. Сердце колотится так громко, что, кажется, он тоже слышит.

Он мотает головой. Не сейчас.

Странно, но обвинения было бы легче вынести. Если бы он обернулся и закричал: «Ты виновата! Это из-за тебя!» – я бы знала, что делать. Я бы защищалась. Отрицала. Доказывала.

Легче, чем эту пустоту. Чем это молчание, которое говорит больше любых слов. В нём боль и гнев, и безразличие.

Он снимает меч. Широкий, тяжёлый клинок выскальзывает из ножен с тихим, почти ласковым шелестом. Эрик ставит его к стене на деревянную стойку, где уже лежат два других меча. На поясе остаётся лишь нож, который всегда с ним.

Он выходит из комнаты не оборачиваясь. Дверь закрывается почти бесшумно. Он ушёл.

Я остаюсь стоять на том же месте. Смотрю на закрытую дверь.

Внутри холодеет. Вспоминаю его лицо – то, что успела увидеть, пока он проходил мимо. Чёрствый профиль. Сжатые губы. Глаза, устремлённые в пустоту.

Ему сейчас просто не до меня.

Я медленно сжимаю пальцы в кулаки. Ногти впиваются в ладони, но боли нет. Только онемение. Осознание приходит постепенно. Тяжело. Как холодная вода, которая заливается в лёгкие, когда ты тонешь.

Для него я больше ничего не значу.

Не сейчас. И, возможно… уже никогда.

Глупо было полагать, что наш поцелуй что-то изменил. Что между нами возникло что-то настоящее. Хрупкое. Драгоценное. Я была слишком наивна. Ошибалась.

Снаружи снова раздаётся шум. Стук топоров, лязг металла. Я вздрагиваю, вырванная из омута своих мыслей. Снова смотрю в окно и замираю.

Люди суетятся, несут посуду, заморские шелка, всё самое ценное, что было у конунга. Я вижу, как двое воинов выносят из его дома тяжёлый сундук, окованный железом.

Я вспоминаю отрывки из книг, которые читала в библиотеке. «Смерть у викингов – не конец, а переход. Всё, что сопровождало воина при жизни, отправляется с ним в Вальгаллу. Там павшие воины пируют и сражаются вечно. Мёд льётся рекой, а мясо никогда не кончается».

А ещё это демонстрация величия. Даже после смерти конунг должен выглядеть достойно. Я читала о горящих драккарах, отплывающих в открытое море, о стрелах с огнём, о фигуре конунга на высоком ложе посреди корабля.

Тогда это казалось мне далёким, почти сказочным. Чем-то из легенд, не имеющих отношения к реальной жизни. Теперь я увижу это своими глазами.

Перевожу взгляд на Эрика. Он держится прямо, жестами общается с людьми, отдаёт приказы. Люди слушают его и подчиняются.

Знаю, ему сейчас тяжело. Мне хочется пойти к нему, поддержать. Мысль приходит сама собой отчаянная, глупая, невозможная.

Хочется сказать, что я рядом, что всё понимаю. Но… я не имею права.

Его воины и советники, вот кто сейчас с ним. Те, кто знал конунга годами. Те, кто сражался рядом, пировал в одном доме, делил хлеб и опасность. А я здесь никто. Рабыня, которую привели в этот дом как трофей. Женщина, которую он мог бы продать, забыть. И никто не сказал бы ни слова против.

Когда-нибудь он всё-таки обвинит меня. Я знаю это. Чувствую.

Но прощание с конунгом важнее, чем судьба пришлой рабыни. Я закрываю глаза на секунду. А когда открываю, смотрю на Эрика и внутри становится пусто.

Потому что я понимаю: вместе с этим огнём сгорит всё, что было между нами. Позже, когда корабль превратится в пепел, когда толпа разойдётся по домам, Эрик посмотрит на меня. И увидит врага.

39

Эрик

Ветер с фьорда холодный, колючий, он пахнет морем. Треплет волосы, забирается под воротник, будто пытается заставить меня двигаться.

Но я стою на месте. Передо мной резной нос драккара отца. Голова дракона с открытой пастью, поднимается над водой, будто всё ещё ведёт его вперёд. В последний поход. Туда, откуда не возвращаются.

Корабль станет для него погребальным костром. Мы проводим отца в Вальхаллу, как и подобает конунгу.

Он был сильным и смелым воином, сколько я себя помню. Даже когда болел, даже когда возвращался из походов израненный, едва держась на ногах, в нём чувствовалась эта мощь.

Я помню, как он стоял также у воды и смотрел вперёд, будто видел то, что скрыто от обычных глаз.

– Что ты там видишь, отец? – спросил я однажды, мальчишкой.

Он тогда усмехнулся, положил тяжёлую ладонь мне на макушку.

– Будущее, сын. Оно всегда там, за морем. Нужно только разглядеть.

Отец всегда знал, что делать. Даже когда другие сомневались. Даже когда судьба поворачивалась спиной. Он погиб как воин. Так как и хотел. Встретил смерть лицом к лицу, с оружием в руке и именем Одина на устах.

Я убеждаю себя, что так и должно быть. Но внутри пустота. Какая-то глухая, безнадёжная тоска, от которой хочется выть.

За спиной слышатся тяжёлые шаги воинов. Подготовка к ритуалу идёт полным ходом.

Отец лежит на палубе. В блестящих доспехах. Будто готовится встать и снова отдать приказ. Рядом с ним кладут его меч. Тяжёлый, широкий, с рукоятью, обмотанной кожей – я помню эту рукоять с детства. Помню, как отец учил меня держать оружие, вкладывая свои ладони поверх моих.

– Держи крепче, сын. Меч – это продолжение руки, не бойся его.

Круглый щит, оббитый железом, со следами от ударов недавнего побоища. Амулеты, которые он никогда не снимал. Его серебряный кубок с резными узорами, из которого он пил после побед. Каждая вещь, которую сейчас укладывают рядом с телом – часть его жизни.

Воины подходят попрощаться с конунгом. Я стою чуть в стороне. Ноги словно приросли к земле, стали частью этого берега. В груди болезненно сжимается.

Я должен спеть погребальную песнь. Должен сказать слова, которые проведут его в Вальгаллу, которые запомнят на сотню лет.

Но ведь я даже не могу произнести его имя. Я отворачиваюсь на мгновение. Один короткий миг слабости, которую никто не должен увидеть. Смотрю на горы, на туман, на серое небо – куда угодно, только не на воинов. Только не на лицо отца.

Соберись, Эрик. Ты конунг. На тебя должны равняться остальные.

Драккар готов к ритуалу. Ярлы поворачиваются ко мне, ожидая сигнала. На берегу собрались все жители поселения. Пришла даже она.

Арина.

Я вижу её одинокий силуэт на утёсе на краю поселения. Она была рабыней отца и должна была взойти на драккар вместе с ним. Принести себя в жертву Одину.

Но я решил, что этому не бывать. Она спасла меня, поэтому я сохранил ей жизнь.

Поворачиваюсь к ярлам и поднимаю руку. Показывая, что пора спустить драккар на воду.

Они понимают без слов. Потому что это – древний ритуал, старше их отцов и дедов. Воины работают молча, слаженно. Двое отделяются от толпы и несут на палубу сухие ветки, они помогут огню разгореться быстро и сильно.