— Сам сбегал? Настасья не посылала? — я посмотрела на него, сузив глаза.
— Нет-нет, вот вам крест, не посылала тетка Настасья!
— Нехорошо попусту поминать Бога и креститься, — припомнила я откуда-то.
— Простите...
Я подавила очередной раздраженный вздох. И как ему что-то говорить? Я делаю малейшее замечание, а он сразу же начинает виниться и каяться...
— Ты голодный? — я решила сменить тему.
Мальчишка замялся, перевел взгляд на свои ноги и отрицательно мотнул головой.
Ясно.
— Подожди меня в столовой, пожалуйста. Я приведу себя в порядок, и будем ужинать.
Когда я передала это Настасье, которую перед тем позвала в спальню, кухарка фыркнула с осуждением.
— Пожалеете еще, барыня, — предрекла многозначительно, но больше ничего не прибавила.
Но я поняла, что она имела в виду. Как только мы уселись за стол, Миша набросился на еду голодным волчонком. Ел он неаккуратно и шумно, ножом и вилкой пользоваться не умел, признавал только ложку. Он спешил набрать как можно больше еды на тарелку, словно боялся, что у него отнимут. Сидел, сгорбившись, положив на скатерть, которую умудрился испачкать, локти.
Смотреть на него было больно. Но я не чувствовала ни отвращения, ни брезгливости, только бесконечную жалость к ребенку, которого довели до такой жизни при полном попустительстве взрослых. А сколько еще таких детей было вокруг?..
Даже представить страшно!
— Завтра мы с тобой отправимся к доктору, — сказала я Мише на ночь. — Завтра суббота, занятий у меня нет.
Пока что он спал в гостиной на низкой софе. Но, конечно же, в ближайшее время я наметила себе купить мальчику нормальную кровать и сделать в квартире что-то вроде детской для него. Нужно будет нанять мужиков, чтобы помогли таскать мебель...
— Хорошо, барыня, — покладисто согласился он, сонно моргая.
Даже не испугался. Уверена, просто не понял зачем. А я хотела, чтобы ребенка осмотрели. И сообщили мне, почему он всякий раз отпрыгивает и не позволяет никому притрагиваться к плечам.
— Сердобольны вы без меры, — Настасья, с которой я встретилась, покинув гостиную, покачала головой и перекрестилась. — Доброта вас погубит.
Я усмехнулась.
Три года назад я уже слышала подобные слова.
Кто бы мог подумать, что именно с них моя новая жизнь по-настоящему началась?..
Я стояла снаружи, спиной к зданию полицейского управления, из которого меня буквально вытолкали. Еще и отругали напоследок, обвинив в чем-то странном.
— Что же вы, барышня, сразу не сказали, что не из «простых»? И что за вас просить будут? Эх, молодежь-молодежь, одни шутки-прибаутки на уме, — недовольно бурчал пожилой мужчина в форме, выпроваживая меня на улицу. — Кругом одна бесовщина! В мое время такого разгулья не было...
Ничего из того, что он говорил, не имело смысла. Смирившись с тем, что все давно перевернулось с ног на голову, я промолчала и не стала оправдываться или пытаться выяснять, что он имел в виду...
Постепенно темнело. Еще час, полтора, и на город опустится вечер. Куда идти дальше, что делать — я не представляла. Впору было жалеть, что выгнали из полицейского управления, могла бы переночевать в тепле и под крышей.
У меня не было ни денег, ни документов, ни идей. И в этом городе я знала лишь одно место — если не считать полицейского участка. Лечебницу, в которой я впервые открыла глаза. Туда я и направилась, надеясь, что смогу упросить оставить себя хотя бы на ночь.
Конечно же, я заблудилась, потому что понятия не имела, как дойти до больницы. Из нее сюда меня доставили в экипаже, и дорогу я не запомнила. Пришлось обращаться к редким прохожим, но, наверное, я что-то делала не так, может, говорила слишком чудно, потому что почти все проходили мимо или притворялись, что не слышат.
Отчаяние накрывало меня волнами, и страх остаться ночью на улице мешал связно мыслить. Хорошо, что в лечебнице мне выдали добротную, здешнюю одежду, и я не выделялась из толпы и не мерзла. Но все остальное...
Это был даже не страх, а животный, леденящий душу ужас. Становилось все темнее и темнее, солнце почти зашло, а я по-прежнему понятия не имела, где расположена лечебница, и успею ли я до нее добраться.
По ошибке я забрела в хороший, «богатый» район. Дома здесь отличались от тех, что я видела возле полицейского управления, публика тоже была иной. Женщины — более нарядные, с мехами возле лица и роскошными украшениями; мужчины — в добротных пальто или мундирах, при часах на золотых цепочках. Детей, даже если они были и с родителями, обязательно сопровождали гувернантки. Или няни.
Невольно я остановилась, глазея по сторонам. Ощущение было... непередаваемым, я словно попала в исторический фильм о прошлом России. Все казалось реальным и нереальным одновременно. Дух до сих пор захватывало, и где-то на подкорке по-прежнему тлела мысль: а что, если я потеряла рассудок, и все это — лишь моя фантазия?..
Я стола и рассматривала фасады домов и почтенную публику, и потому заметила то, что не увидели другие. Налетевший ветер вырвал из рук ребенка, девочки, цветок, который она нюхала, и бросил за пределы мостовой. Туда, где ездили экипажи, двуколки и кареты. Маленького ребенка в такой суете невозможно было различить, и когда она рванула за цветочком, я с криком бросилась за ней.
Слева в нашу сторону как раз направлялась карета, а справа — двуколка. Девочку могли затоптать и даже не заметить. Я стояла неподалеку и среагировала почти сразу же и потому успела подхватить ее и оттолкнуть, что было сил. Сама же попятилась, пытаясь уйти от столкновения с огромным жеребцом, но запуталась в неудобной, непривычной одежде, споткнулась и упала спиной на землю, вновь ударившись головой.
Последнее, что я запомнила — крики прохожих и случайных зевак, плач ребенка, причитания гувернантки и оглушительное лошадиное ржание.
Во второй раз я очнулась также в этом мире. По правде, была у меня робкая надежда, что мне повезет, и я открою глаза уже у «себя».
Но в отличие от первого пробуждения, это мне пришлось по душе куда сильнее. Кровать была мягкой, как и подушки; одеяло — теплым, и в комнате, помимо нашатыря, пахло приятной свежестью и прохладой.
— Ой, очухалась, очухалась! — раздался радостный, но слишком громкий голос, который резанул меня по ушам.
— Батюшка Афанасий Иваныч, очухалась наша сердешная, горемычная! — воскликнула женщина.
Затем громко хлопнула дверь, и я услышала ее быстрые шаги.
И только тогда я рискнула полностью открыть глаза и оглядеться. Комнатка была небольшой, но чистой и аккуратной. Я лежала на узкой кровати в самом углу, у стены напротив стоял старинный, темный шкаф, слева от него было окно, а рядом с ним — самый обычный стол и стул.
Я пошевелилась и с облегчением выдохнула: руки-ноги были целы. Затем голову прострелила знакомая боль, и я застонала. Она только начала проходить, потому меня и выставили из лечебницы для бедных, а теперь все заново...
Дверь снова заскрипела, и в комнату впорхнула девочка. Ту, которую я вытолкнула на тротуар. Теперь я смогла получше ее разглядеть: светловолосая, голубоглазая, внешностью была похожа на ангелочка, но во взгляде так и плясали смешливые чертенята. На вид ей было лет пять-шесть.
— Очень больно? — спросила она, замерев в шаге от кровати и спрятав за спиной руки. — Меня зовут Мэри Александровна Валуева.
И она важно задрала нос. Для ребенка ее лет звучало ужасно смешно, но голова раскалывалась так, что сил даже на простую улыбку не было.
— Все говорят, что вы спасли меня, — совершенно будничным тоном сообщила она. — Я...
— Марья! Вот вы где! — в комнату вошла строгая женщина в возрасте и темном платье. — Вам разве дедушка не велел не покидать спальню? Вы наказаны, — и сразу же принялась распекать девочку.
Та смешно надулась и оттопырила нижнюю губу. Но не успела ничего возразить, потому как в комнате появился еще один человек. Внутрь набилось столько людей, что стало очень тесно.
