— Маша, — позвал девочку пожилой мужчина. И волосы, и борода у него были полностью седыми.
Я отметила пенсне в изящной оправе, добротно скроенный сюртук, сидящий по фигуре, и золотую цепочку часов. Кажется, очнулась я в одном из тех домов, которыми любовалась с улицы.
— Маша, ступай в свою комнату, — проговорил мужчина.
Он не отводил от меня изучающего взгляда, и невольно мне захотелось натянуть одеяло до подбородка. У него за спиной маячил тяжелый, грузный мужчина, а рядом с ним — еще одна женщина, одетая попроще.
— Все ступайте, — едва заметно поморщился старик и властно, повелительно махнул ладонью. — Ужасная духота, дышать нечем.
Дождавшись, когда все последуют его приказу — маленькая Маша ушла последней, гувернантка насилу ее увела — пожилой мужчина подошел к кровати и прищурился.
— И кто же вы, спасительница моей внучки?..
— Ольга Павловна, Ольга Павловна!
Несколько сердитый голос доктора вырвал меня из воспоминаний. Я была очень рада вернуться в настоящее, потому что до сих пор не могла без содрогания думать, что со мной случилось бы, не вытолкни я в тот роковой вечер юную Мэри Валуеву из-под колес экипажа.
«Доброта вас погубит» — Настасья не уставала приговаривать все время, что работала на меня.
Мне кажется, доброта спасла меня в этом мире. Не только моя собственная, но и доброта дедушки Маши, князя Барщевского. Ведь я уберегла его единственную внучку, ребенка погибшей родами дочери, и он отблагодарил так, как я и мечтать не могла. Приютил меня, не позволил скитаться по улице и не дал вернуться в лечебницу...
Но довольно об этом.
Я растерла ладонями глаза, словно сбрасывая морок, и посмотрела на доктора. Сухой, седой старичок — типичный портер практикующего врача в этом времени.
Пока он осматривал Мишу и говорил с ним, я ждала за дверью. Теперь же он позвал меня, чтобы я зашла в кабинет. Я бросила беглый взгляд на мальчика, который показался мне смущенным.
Доктор с равнодушным лицом уже сидел за столом и что-то писал.
— Подожди меня, пожалуйста, вот на той скамеечке, — я улыбнулась и указала на место, с которого встала минутой раньше.
Миша молча, не изменяя себе, кивнул и послушно скрылся за дверью.
— Кем он вам приходится, мадам Воронцова? — спросил доктор, когда мы остались наедине.
— Воспитанником.
— И давно он у вас в воспитанниках ходит? — тот изогнул седую, кустистую бровь.
— Недавно.
— Родители умерли?
— Отец в пьяном угаре убил мать.
Доктор долго молчал. Затем вздохнул.
— Вам бы бумаги на него оформить, — смягчившись, сказал Лев Сергеевич. — Выправить, может, справку какую. Иначе ему дорога в сиротский приют.
Захотелось закатить глаза. Утром я как раз пыталась этим заняться, но по случаю субботы доблестные служители закона на службе отсутствовали.
— С ним все в порядке? — спросила я с надеждой и сама не заметила, как вцепилась в сиденье стула обеими ладонями.
Доктор издал непонятный звук, похожий одновременно на кряхтение и смешок.
— Ну, поколачивали его, это видно. Потому и дергается. Гематомки на спине и плечах имеются, ребро, кажется, сломано было, но уже срослось все. Кривовато, но мальчику никак не помешает. И так, по мелочи. Вшей нет, но я бы его в керосине выкупал.
И вновь я удержалась и не закатила глаза. Спасибо, конечно, что не ртутью посоветовал лечить.
Кабинет Льва Сергеевича я покинула с тяжелым сердцем. Он так говорил... Гематомки, ребро криво срослось... Понимаю, врачебная черствость, и не хватит душевных сил, чтобы сочувствовать каждому, но уж слишком цинично это звучало.
Миша вскочил со стула, стоило мне показаться в коридоре, где своей очереди дожидались другие пациенты, и с опаской заглянул мне в глаза. Неужели думал, что я откажусь от него, если не удовлетворюсь результатами осмотра? Вполне возможно, что мог этого опасаться.
Синяки на его лице за прошедшие несколько дней ничуть не побледнели. Держались стойко, как влитые. Надеюсь, у его папаши отсохнут руки.
Я думала развлечь мальчика походом в кондитерскую или в лавку за одеждой, но понимала, что он будет смущать, и радости такой подход никому не принесет.
— Хочешь, прокатимся немного и погуляем? — предложила я, когда мы покинули доходный дом, в котором располагались комнаты доктора, и оказались на улице.
С утра было пасмурно, но к обеду распогодилось, вышло солнышко и согрело всех своими теплыми лучами.
— А можно? — робко подул Миша на упавшую на лоб челку и посмотрел на меня исподлобья.
Я вздохнула.
— Конечно.
Кучеру велела довезти нас до Исаакиевского собора. С тех пор как я не умерла от голода в своей новой жизни и не очутилась в лечебнице для душевнобольных, я начала находить и плюсы в положении, в котором оказалась. Например, могла смотреть на великолепные памятники архитектуры, как они выглядели сейчас, а не спустя полтора столетия.
От Исаакиевского у меня всегда захватывало дух, даже в прошлой жизни. А уж в этой...
Правда, я каждый раз содрогалась, вспоминая второй известнейший собор Санкт-Петербурга, Спас на крови, воздвигнутый на месте, где был смертельно ранен Император Александр II в 1881 году. Сейчас шел 1879-й...
Ох. Как и всякий раз, дрожь пробрала меня от пят до макушки, и Миша, заметив, тревожно на меня посмотрел.
— Вам плохо? — спросил, переступив через стеснение и опасение.
Я качнула головой.
— Нет, просто вспомнила кое-что грустное.
Он понимающе засопел, и это растрогало и огорчило меня одновременно.
История, как я успела понять за три года в этом мире, уже пошла отлично от той, к которой я привыкла. Не знаю, почему, и мог ли кто-то приложить к этому руку, но главным являлось то, что события изменили свой ход. Быть может, и Александра II минует его горькая участь.
Мы вышли из экипажа и прогулялись с Мишей вокруг Исаакиевского. Мальчик смешно задирал голову и просто глазам своим не мог поверить. Он воспрянул духом прямо у меня на глазах — так впечатлился собором. Задавал вопросы, постоянно дергался, чтобы получше разглядеть какой-нибудь элемент. Был так увлечен, что и меня заразил своим энтузиазмом.
— Да как же они эдакую махину построили?! — с простоватым изумлением все спрашивал он.
— Не «махину», а «большое здание». И не говори эдакую, — преподаватель во мне не спал никогда. — Чтобы понимать, как инженеры его построили, нужно обязательно учиться. Ты и сам сможешь строить такое, а то и выше.
— Я-то? — Миша повернулся ко мне и посмотрел так, что я поверила: вот-вот, и он покрутит пальцем у виска.
— Ты-то, ты-то. Ничего волшебного, просто знания, — хмыкнула я.
Затем мы немного прогулялись по скверу. Снег еще не до конца растаял, и деревья стояли голые, чернея ветвями на фоне голубого неба. Но солнце припекало совсем по-весеннему, по-настоящему, и воздух пах упоительной свежестью и теплом. Так он пахнет лишь ранней весной. Совершенно по-особенному.
Мы как раз свернули на аллею, и я механически стиснула руку Миши, чтобы он посторонился и позволил пройти двум джентльменам, с которыми мы встретились на узкой дорожке, когда я услышала чертовски знакомый голос.
— Ольга Павловна?
А ведь я могла встретить Лебедева. Вяземского. Да даже полковника Оболенского!
Но нет.
— Добрый день, Александр Николаевич, — сказала я и подняла взгляд на Тайного советника.
Вчера мы простились не лучшим образом. Я вспомнила их стычку с полковником Оболенским, и то, каким злым, искаженным гримасой сделалось лицо Ростопчина... На миг даже пожалела, что не успела расспросить полковника подробнее о природе их вражды до того, как вытолкала взашей из квартиры. Больше уже не расспрошу, дорога в мой дом Оболенскому закрыта навсегда.
Я украдкой вновь посмотрела на Ростопчина.
Он был одет строго. В черное длиннополое пальто, с блестящими пуговицами, застегнутое почти до самого ворота, из-под которого виднелась белая стойка рубашки и узкий узел шейного платка. На руках — темно-серые перчатки, в одно из них он почему-то держал трость.
