Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Мудрость эта стоила годовой подписки на отраслевой журнал.

В воскресенье к половине одиннадцатого во дворе ЖЭКа стоял детский сад.

Их было много. Их было сильно больше, чем двадцать восемь, и они не стояли в очереди, они кипели: в шапках, в цигейке, с саночками, с младшими братьями на руках, красные, орущие, счастливые от одного факта, что происходит что-то новое и непонятное. Юрка вышел на крыльцо с тетрадью, посмотрел на это и впервые в жизни растерялся.

— Андрюх, их тут сорок.

— Сажай по двое на стул.

— А если поломают?

— Стулья казённые, Юр, а дети чужие. Сажай.

Сели по двое. Потом по трое. Потом на пол вдоль стены, потому что на полу им было лучше, чем на стульях. Взрослых оказалось одиннадцать: бабушки, две матери, зачем-то припершийся без внуков дед Игнатьев, Толик на своём именном стуле у батареи и баба Шура в первом ряду, с внуками по обе руки, в позе человека, купившего ложу.

Тётя Валя не села вообще. Тётя Валя встала в дверях со шваброй — как на «Чужом», только теперь заранее.

Восемь рублей сорок копеек, посчитал я машинально, пока задёргивал шторы. Минус свет, минус три часа, минус пятая часть месячной аренды.

Потом я выключил дежурную лампочку и начал сеанс.

Первые двадцать минут были адом — они не умели смотреть. Я это знал теоретически и всё равно не был готов: они комментировали вслух, все сразу, они вставали, они спрашивали друг у друга, что происходит, они дважды подрались из-за места. Ребёнок восемьдесят шестого года не имел никакого опыта сидения в темноте перед экраном, кроме утренника в «Родине» раз в квартал, где было то же самое, только громче.

Я не стал их успокаивать. Я стал вести — тише, чем они шумели.

Это старый приём, и он работает во всех залах мира: не перекрикивай, а уходи под. Через десять минут они начали замолкать, чтобы слышать. Через пятнадцать замолчали совсем.

На сорок второй минуте сеанса слониху заперли. Её увели в клетку для буйных, потому что она защищала своего, и Дамбо привели к этой клетке, и мать не смогла выйти. Она смогла только просунуть хобот между прутьями.

Дальше пошла песня.

Песню я переводить не стал.

Первым засопел кто-то в третьем ряду. Потом заплакала девочка у самого экрана — в голос, не стесняясь, как и положено первоклашке. Потом сзади, у стены, где стояли бабушки, началось то тихое общее движение, которое ни с чем не спутаешь: женщины доставали платки.

Баба Шура плакала откровенно, промокая глаза, и не выпускала внуков.

Дед Игнатьев смотрел прямо перед собой и не шевелился.

Тётя Валя вышла в коридор и не вернулась до конца сеанса.

Я сидел сбоку, у колонки, и думал очень простую вещь. Этому фильму было сорок шесть лет. За эти сорок шесть лет он в этой стране не был показан ни разу — не запрещён, не изъят, просто не куплен, не привезён, не нужен. Он тихо пролежал всю их жизнь на расстоянии одной коробки из-под бананов и одной проводницы Любы, и вот в воскресенье, в красном уголке ЖЭКа номер шесть, в городе Стародольске, сорок детей и одиннадцать взрослых первый раз увидели, как слониха качает своего сына хоботом через решётку.

За это я в той жизни отдал бы половину сети.

Нина Фёдоровна Тарасова пришла на пятьдесят второй минуте.

Я узнал её раньше, чем понял, кто это, — по тому, как открылась дверь. Дверь открыл человек, пришедший забирать своё.

Она встала в проёме, в пальто с каракулевым воротником, обвела зал взглядом и стала искать. Витю она нашла быстро: тринадцатилетний обормот сидел на полу у второго ряда, в окружении мелюзги, к которой он по возрасту не относился и которой поэтому руководил.

Я ждал скандала и уже прикидывал, как гасить.

Скандала не случилось.

Она сделала два шага внутрь, посмотрела на экран — и остановилась. На экране в этот момент ничего особенно не происходило: летал слонёнок, играла музыка, зал сопел. Но она стояла и смотрела.

Так она и досмотрела — стоя, у двери, не сняв пальто.

Свет я включил не сразу, дал залу десять секунд, как положено. Дети зашумели все разом, кто-то заревел от того, что кончилось, Юрка пошёл собирать стулья, а Витя Тарасов увидел мать и мгновенно принял вид человека, который тут случайно.

— Мам, я…

— Домой, — сказала она.

Витя пошёл к двери, оглядываясь на меня с выражением, которое я перевёл бы как «ну ты понял, я ни при чём».

Она задержалась. Она стояла у стола, пока не вышли последние, и я не торопил.

— Это вы, значит.

— Я.

— И вы деньги берёте. С детей.

Сама-то давно бесплатно работала?

— Двадцать копеек.

— Всё равно берёте.

— Беру, — согласился я. — С этих двадцати копеек я плачу за помещение, свет и плёнку. Взрослый, который пришёл с ребёнком, проходит бесплатно. Если у ребёнка двадцати копеек нет, он тоже проходит, я не проверяю карманы. Но объявляю двадцать, потому что если пускать бесплатно, они мне тут разнесут стулья, а стулья казённые, и отвечает за них Валентина Тимофеевна.

Нина Фёдоровна помолчала. Она была не глупая женщина, и это было хуже всего: с глупой я бы договорился за минуту.

— Витька у меня две недели не спал, — сказала она наконец. — Вы понимаете? Тринадцать лет лбу, а он под кровать смотрит.

— Понимаю. Это моя вина, а не его. Он не должен был сидеть на том сеансе. С сегодняшнего дня на вечерние моложе шестнадцати не пускаю — не потому, что вы написали, а потому, что вы правы.

Она не ждала, что я скажу «вы правы». Это было видно.

— Я всё равно письмо не заберу, — предупредила она.

— И не забирайте.

— Чего?

— Не забирайте, — повторил я. — Вам его писать было тяжело, я по формулировкам вижу. Забирать будет ещё тяжелее, а вы себя за это потом будете есть. Пусть лежит. Приедут — я всё покажу.

Она посмотрела на меня подозрительно, поискала подвох, не нашла и рассердилась именно поэтому.

— Хитрый вы.

— Хозяйственный.

— Одно и то же.

Второй человек за неделю. Может, они и правы.

Она уже взялась за ручку двери, когда сзади, из коридора, донёсся голос Вити — не мне, а кому-то из мелких, взахлёб, с той интонацией, которую я в обеих жизнях считал главным своим показателем:

— … а слониха его хоботом, во, через решётку, потому что её заперли, а он маленький ещё…

Нина Фёдоровна закрыла глаза на секунду.

— В следующее воскресенье что будет? — спросила она, не оборачиваясь.

— «Пиноккио».

— Это как «Буратино»?

— Как «Буратино», только без классовой борьбы.

— Он там тоже плачет?

— Там хуже. Там отец его ищет.

Она постояла ещё немного.

— Двадцать копеек я вам дам, — сказала она. — Я не за подачками хожу.

И вышла.

Вечером я сел за тетрадь.

Слева, в приходе, воскресенье выглядело так: восемь рублей сорок копеек выручки, минус доля аренды, минус свет, минус плёнка, минус три с половиной часа. По бухгалтерии — минус рубль двенадцать.

Второй раз за три месяца у меня получился сеанс с отрицательным результатом, и второй раз я записал цифру честно, как есть.

Справа, на странице рисков, я вычеркнул слово «родители».

Не потому, что риск исчез. Он никуда не делся: таких, как Нина Федоровна, в городе полно, и каждая из них имеет полное право на своё письмо. Я вычеркнул его потому, что он перестал быть риском и стал работой — а работу в графе «риски» не держат, её держат в расписании.

Расписание с сегодняшнего дня выглядело так: воскресенье одиннадцать — дети, вторник через раз — киноклуб Аркадия Ильича, среда, пятница, суббота с семи — зал, с шестнадцати лет, два сеанса.

Пять дней из семи. Комната шесть на девять метров работала теперь больше, чем работал я на заводе, и приносила меньше, чем могла бы, если бы я гнал по ней один только «Коммандо».

Я посмотрел на это расписание и остался доволен.

Потом перевернул страницу назад и посмотрел на строчку, которая стояла там с декабря и которую вычеркнуть было нечем: «спортивные, тот берег» — и знак вопроса.