Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— Это за Витьку. Он завтра придёт.

— Нина Фёдоровна, я вам должен сказать. «Пиноккио» завтра не будет.

Она подобралась мгновенно.

— Почему?

— Потому что я его в пятницу посмотрел целиком, а до этого не смотрел, только знал понаслышке. Там есть кусок, который вашему Вите не нужен. И моим шестилетним не нужен тем более.

— Какой кусок?

Я рассказал. Не пересказывая красиво — сухо, как есть: остров, мальчишки, ослы, ящики.

Нина Фёдоровна слушала, и лицо у неё делалось всё более непонимающим.

— В мультике? — уточнила она.

— В мультике.

— Для детей?

— Для детей сорок первого года. У них тогда была война, и они, наверное, крепче были. — Я пожал плечами. — А может, просто взрослые тогда думали, что детей полезно пугать. Мне это не подходит.

Она молчала. Она стояла посреди красного уголка в пальто с каракулевым воротником, и я видел, как у неё в голове что-то переставляется с места на место — тяжело, со скрипом, как переставляют шкаф.

— Вы, значит, их сначала смотрите, — сказала она наконец. — Сами. Все.

— Все. До единого. Иначе нельзя.

— А те, у Черёмушек? Которые по рублю?

— Не смотрят.

— И вы это точно знаете?

— Точно. Я у них был.

Нина Фёдоровна взяла со стола свою бумажку с двумя монетами, подержала — я думал, заберёт, — и положила обратно.

— Тогда я тоже приду, — заявила она таким тоном, будто это была угроза.

И, наверное, для неё это была угроза.

— Приходите. Вы бесплатно, вы с ребёнком.

— Витька мне не ребёнок, ему тринадцать.

— По моему регламенту до шестнадцати — ребёнок, — пожал я плечами. — Регламент сам придумал, сам и соблюдаю.

Она фыркнула — впервые не зло — и ушла.

В воскресенье в половине одиннадцатого во дворе ЖЭКа номер шесть стояло пятьдесят с лишним детей.

Считал я по головам дважды и оба раза сбился, потому что они не стояли на месте ни секунды. Мороз был двадцать два градуса, шапки завязаны под подбородком, у половины валенки, у половины санки, и вся эта масса гудела, толкалась и излучала такое количество энергии, что ей можно было топить дом.

Юрка вышел на крыльцо с тетрадью, посмотрел и сказал слово, которое я от него слышал второй раз в жизни:

— Перебор.

— Сажай.

— Куда, Андрюх⁈

— По двое на стул. Мелких по трое. Остальных на пол вдоль стены, от батареи до окна, у нас там метра четыре.

— А проход?

Вот тут я его чуть не обнял. Юрка Пименов, соучредитель с долей в один рубль, за три месяца выучил слово «проход» и понял, что оно значит.

— Проход не трогать, — подтвердил я. — Метр двадцать, хоть кто проси. И больше тридцати в зал не пускай, дальше я сам не услышу, что там происходит. Кому не хватило — тем в двенадцать тридцать, вторым заходом.

— Так у нас же одна кассета!

— Кассеты, Юра, можно перематывать.

Так у детского сеанса без всякого моего участия появился второй сеанс, и объявлял его Юрка с крыльца, надувшись от важности так, что чуть не лопнул.

Сомов пришёл без десяти одиннадцать. В шинели, но без планшета, и сел в последнем ряду с краю — на то место, откуда видно и зал, и дверь. Я в той жизни знал одного человека, который всегда садился так же, и он был начальником службы безопасности торгового центра.

Тётя Валя заняла позицию в дверях, со шваброй, заранее.

Толик сидел на своём стуле у батареи, и на коленях у него сидел чей-то чужой ребёнок, которого он держал с выражением полной растерянности.

Дед Игнатьев опять пришёл без всякого ребёнка.

Баба Шура — в первом ряду, с двумя внуками и с термосом, что меня отдельно тронуло: термос был не тот, но идея пошла в народ.

Нина Фёдоровна села в третьем ряду. Витя сел в первом, на полу, спиной к матери и лицом к делу.

Я задёрнул шторы, выкрутил дежурную лампочку и сел к выключенному микрофону — он сегодня не нужен. Сегодня основное мое конкурентное преимущество в виде голоса и перевода без «срани господней» совсем не учитывается — кот и мышь не разговаривают, им некогда.

Мне впервые за три месяца было абсолютно нечего делать, поэтому я просто расслабился и смотрел на зал.

Первые полторы минуты он не смеялся.

Это меня не удивило — я этого ждал. Они не знали, что можно. Взрослый человек, попавший в незнакомый зал, три минуты выясняет правила поведения; ребёнок выясняет их за девяносто секунд, но выясняет обязательно. Больше тридцати детей сидели в темноте, смотрели, как кот подкрадывается к мышиной норе, и ждали разрешения.

Разрешение выдал кот, получивший сковородкой. Выдал воплем, который на середине растворился во взрыве детского хохота. Кто-то завизжал. Кто-то затопал ногами. Ребёнок на коленях у Толика подпрыгнул так, что Толик его еле поймал.

А дальше произошло то, за чем я, собственно, и наблюдал.

Они начали учиться.

К десятой минуте зал понял, что кот всегда получает. К пятнадцатой — что перед тем, как он получит, бывает пауза. К двадцатой они уже смеялись до, а не после: кот только начинал заносить лапу над мышеловкой, а зал уже выл от предвкушения, и тридцать с лишним детей в красном уголке ЖЭКа номер шесть за двадцать минут прошли курс комической паузы, который у меня в той жизни читал за деньги приглашённый специалист по драматургии.

Никто им ничего не объяснял. Им просто показали хорошо сделанную вещь три раза подряд, и они разобрали её сами.

На сороковой минуте мальчик лет семи, сидевший на полу во втором ряду, засмеялся и упал.

Буквально. Завалился на бок, на пол, дрыгая валенками, и продолжал смеяться лёжа, и его никто не поднимал, потому что все остальные были заняты тем же самым.

На пятьдесят второй я услышал, как хохочет тётя Валя.

Тётя Валя — женщина шестидесяти двух лет, комендант, хранительница двадцати восьми казённых стульев, человек, который за три месяца одобрил вслух ровно один фильм и то с оговоркой «ну, порядок вроде». Она стояла в дверях, держась одной рукой за швабру, другой за косяк, и смеялась в голос, запрокинув голову, так, что в коридоре, наверное, было слышно.

Дед Игнатьев смеялся беззвучно, трясясь всем телом.

Нина Фёдоровна Тарасова смеялась, зажимая рот рукой, и один раз, поймав мой взгляд, сделала лицо человека, которого застали за чем-то неприличным.

Витя Тарасов не смеялся. Витя Тарасов, тринадцати лет, шестой «б», сидел на полу в первом ряду, спиной ко всем, и следил за экраном с абсолютно серьёзным лицом человека, который наконец нашёл своё место в жизни.

А в последнем ряду, у самой двери, смеялся старший лейтенант Сомов.

Он сначала сдерживался. Потом перестал. Один раз, где-то в середине, он хохотнул слишком громко и тут же оглянулся — проверить, не заметил ли кто. Никто не заметил. Все были заняты.

Я сидел сбоку, у выключенного микрофона, и не считал.

Вот это я обнаружил в себе на пятьдесят восьмой минуте и удивился больше, чем всему остальному. Я не считал головы. Не считал, сколько это в рублях. Не отмечал, где просел темп и что бы я вырезал. Я сидел в темноте и слушал, как сорок человек, из которых тридцать три весят меньше тридцати килограммов, хохочут над котом, которому прищемило хвост.

Свет я включил не сразу.

Дал десять секунд, как положено, — и десять секунд эти прошли под непрекращающийся гул, потому что дети, в отличие от взрослых, из фильма не возвращаются, они его уносят с собой целиком.

Дальше был исход.

Одевались двадцать минут. Терялись варежки — три штуки, из них две нашлись под стульями, одна ушла в историю. Юрка орал «не толпимся, выходим по одному» голосом гардеробщицы тёти Зины и был счастлив, как никогда.

А во дворе, ещё до того, как последние вышли на крыльцо, началось второе действие.

Двор играл в кота и мышь.

Не в догонялки — именно в кота и мышь, с распределением ролей, с обидами из-за того, кому быть котом, с попытками воспроизвести полёт кота после встречи со сковородкой. Санки использовались как реквизит. Один пацан лет пяти нашёл в сугробе фанерку и бил ею всех подряд, изображая, судя по всему, кульминацию.