Я поджала губы, закатила глаза и выразительно посмотрела на Ростопчина, когда он соизволил повернуться.
— Получается, действительно понимаю лучше, — сказала ему голосом, полным ироничного превосходства.
Он только щекой дернул и челюсть сжал. Настолько тяжело признавать, что женщина может быть права?..
Во второй раз сделали так, как я предлагала с самого начала, и перенесли на вторую телегу продукты, которые уцелели. Вновь распрягли и запрягли лошадь, и, наконец, поехали обратно. В тишине и недовольном молчании. На все ушло не меньше часа, по моим скромным прикидкам. Опоздали во всем, в чем только было возможно.
Когда вернулись, мужики принялись торопливо снимать все с телеги и затаскивать в здание. Кухарка и ее помощницы высыпали встречать нас прямо на улицу.
Ужасно продрогшая, я мечтала лишь о кружке горячего чая. Но сперва нужно было слезть на землю. Повозку поставили одним боком максимально близко к лестнице, а с другого, там, где сидела я, была огромная лужа. Нужно было оттолкнуться достаточно сильно, чтобы не наступить в нее и перепрыгнуть.
Уязвленный Ростопчин на этот раз не спешил подавать мне руку...
Скрипнув зубами, я позвала его сама.
— Александр Николаевич...
Он стоял не так далеко, но сделал вид, что не услышал. Вот и славно! Я оперлась на руки и хорошенько оттолкнулась, но, когда приземлялась на дурацкие каблуки, неудачно вывернула правую ногу.
— Ай! — воскликнула машинально.
От боли меня повело, и я упала, успев подставить ладони в перчатках. И услышала, как подолом юбки зацепила грязную лужу...
— Ой, барыня... — кто-то из слуг начал причитать.
— Zut alors! («Чёрт, ну вот» — прим. автора), — а это уже Ростопчин.
Через секунду я увидела края его сюртука на уровне своих глаз.
— Возьмите руку, Ольга Павловна, — он протянул мне ладонь, которую я проигнорировала, потому что была зла, уязвлена, обижена и раздражена одновременно.
— Благодарю, вы уже помогли мне слезть, — едко процедила сквозь зубы и, пошатнувшись, встала сама.
Нога болела ужасно, наступать на нее было больно, но взыгравшая во мне гордость не позволила принять помощь Ростопчина.
— Не будьте дурой! — еще более раздраженно проговорил он и попытался взять меня под локоть.
Пришлось вырвать руку во второй раз.
— Надеюсь, вы довольны, — выплюнула, заглянув ему в глаза. — Показали превосходство над женщиной, доказали, что без помощи мужчины она и слезть с телеги не может.
— Ольга Павловна?! — Миша, которого я оставила в зале, выбежал на улицу, чтобы помочь с корзинами, но, увидев меня, резко остановился. — Что приключилось?
Он подбежал, запыхавшись.
— Вам больно? — спросил с испугом.
— Ну, разве что немного, — выдавила я с трудом.
— Опирайтесь на меня скорее, ну же, — мальчик пошел рядом и подставил плечо. — Эх, ну как же вы так, барыня? — от волнения забыл следить за речью и перешел на простонародные слова. — Смотреть надобно, куда наступаете...
На мероприятии мы пробыли еще недолго. Ходить я толком не могла, помощи от меня было мало. Я согрелась и выпила чая, и как раз меня разыскала княгиня Хованская. Долго сокрушалась из-за ноги и того, что гостья приняла на себя хлопоты хозяйки. Несколько раз извинялась, и это было так искренне и приятно, что под конец я снова едва не расплакалась, но все же удержала себя в руках. Затем княгиня выделила для нас ее собственный экипаж с золотыми вензелями и велела извозчику сопроводить меня до дверей в квартиру.
Правда, когда мы уже подъехали к доходному дому, помочь мне рвался также швейцар Степан, а позади еще семенил Миша, поэтому можно сказать, что до квартиры меня доставили, словно хрустальную вазу, трое мужчин в шесть рук.
Дома, конечно же, распричиталась Настасья... Принесла лед, и я улеглась на софу, привязав к ноге ледяной мешочек. Постепенно пульсирующая, острая боль отступала. Я проверила, что с трудом, но могу шевелить голенью — значит, перелома удалось избежать, а это самое важное.
И где-то сильно вечером, около девяти, в дверь позвонили.
__________________________________
А про княгиню Хованскую в замужестве и княжну Разумовскую в девичестве у меня есть отдельная книга
Глава 11
Кого бы ни принесло — видеть я не хотела. И было уже достаточно поздно для «приличного» визита.
— Не смей открывать! — строго крикнула я Настасье, когда та прошла в прихожую.
— Да как не открыть, барыня, — запричитала она, но я была непреклонна.
— И не вздумай.
Судя по шуму, она все же подошла к дверям.
— Шаги какие-то, — пробормотала растерянно. — Неужто балуется кто-то? Вот Степан раззява, пускает в дом, кого ни попадя...
— Поздновато-то для баловства, — пробормотала я и села, закутавшись в шаль.
Еще несколько минут подождала, не повторится ли странный звонок, но в парадной стояла тишина. И тогда я решила, что достаточно приключений для одного дня, и отправилась спать.
А утром пришлось спешно отправлять мальчишку-посыльного в Университет с запиской и извинениями от меня. Лекции пришлось отметить, потому что нога опухла и болела, наступать я на нее не могла, и даже обуви подходящей у меня не было. Ни в одни старые туфли или ботиночки она не влезла. Пришлось спешно отправлять Настасью в торговые ряды, чтобы приобрела мне обувь на несколько размеров побольше и с широким голеностопом.
Сегодня я позволила себе отлежаться, но завтра намеревалась добраться до Университета, чего бы это ни стоило.
Мы позавтракали, и Миша ушел заниматься с гувернером, который приходил каждый день, а я вновь расположилась на софе с книгой. Решила провести вынужденный выходной в компании приятной истории.
Но долго наслаждаться мне не позволили.
В дверь вновь позвонили.
— Скажи, что я отдыхаю! — крикнула я Настасье, которая вернулась из торговых рядов.
Но на этот раз не успела.
— Ой, доброго денечка, барин, — защебетала она, стоило увидеть на пороге мужчину. — Ольга Павловна, голубушка ненаглядная, сейчас выйдет.
— Ты сдурела? — недовольно зашипела на нее, когда кухарка, которой все было как с гуся вода, явилась в гостиную. — Как я выйду, я не могу на ногу толком наступать.
— А вы потихонечку, о стеночку обопритесь, — ничуть не смутившись, нагло заявила она и ловко отвязала холодный компресс от ноги. — Негоже-негоже, такой справный барин на пороге, ничего, дойдете по чуть-чуть...
В парадигме, в которой жила Настасья, даже смерть не являлась достаточным поводом, чтобы отказать мужчине.
— Уволю, — бессильно пригрозила я ей.
— Чего ругаетесь, барыня, я и без жалования вам послужу, на улицу ж не выгоните, — заявила Настасья и подставила мне плечо.
— Кто там пришел? — спросила я сквозь зубы.
— Статный, важный барин.
— У тебя все статные и важные, — я махнула на нее рукой и ступила в прихожую.
В дверях стоял Ростопчин. В привычном черном сюртуке, белоснежной рубашке, темно-сером жилете. Все опрятное, отглаженное, безукоризненное и с иголочки.
Я мгновенно вспомнила, как выглядела сама. В измятом домашнем платье — ведь я лежала на софе. И с растрепанной по той же причине длинной косой.
Взгляд, которым меня окинул Ростопчин, оказался очень выразительным. Пронзил едва ли не до костей, и на мгновение я почувствовала себя голой. Он смотрел на меня, и, я была уверена, подмечал все. Малейшие складки, неровности, зажимы, выбившиеся волоски...
Перенеся вес на одну ногу, я прислонилась плечом к стене.
— Вас не было сегодня на занятиях, — сказал он.
Прищурившись, я рассматривала стоявшего передо мной мужчину. Мог ли вчера быть он? Позвонил, а потом сбежал? Как-то глупо, все же не мальчишка.
— Я приехал извиниться, Ольга Павловна.
— А за что?
Услышав вопрос, он дернул уголками губ.
— За то, как я себя повел.
— Когда притворились, что не услышали, как я позвала вас, сидя на телеге? — я изогнула бровь.
