Двадцать два несчастья 8 (СИ) - Сугралинов Данияр

Полежав еще секунд десять, я нашарил телефон на тумбочке и отключил будильник. Половина пятого, а заснули мы от силы час назад. Раньше от такого недосыпа я бы полдня ходил как зомби, однако сейчас голова была ясная — спасибо организму, который наконец решил сотрудничать. Все правильно, день важнейший, нужно быть максимально собранным. В самолете досплю немного, остальное уже следующей ночью.

К тому же мне еще нужно заскочить домой за сумкой и, главное, за деньгами для Маруси и Сашки.

Осторожно сев на край кровати, я нащупал ногами холодный ламинат и посидел так немного, разминая шею: пять поворотов вправо, пять — влево.

На спинке стула висел мой вчерашний костюм — пиджак слегка помялся за ночь, но ничего страшного, Борис Альбертович сам не блещет аккуратностью. Борьке важнее, что у тебя в голове. Рубашку я нашел на полу у кровати, встряхнул и повесил пока на стул. В любом случае переоденусь дома. В «Бриони» доктору из сельской амбулатории сверкать в аспирантуре глупо.

В ванной я принял душ, умылся, почистил зубы новой щеткой из запасов Анны — запечатанная упаковка нашлась на полочке рядом с ее вещами — и я машинально отметил: все предусмотрено, все на месте, как в хорошо организованной операционной.

— Ты уже собрался? — раздался из темноты ее сонный, чуть хрипловатый голос.

— Вылет в семь с копейками, не хотел тебя будить, — ответил я из дверного проема.

— Зря не разбудил, — укоризненно вздохнула Аня и села, включив ночник. Мягкий свет лег на скулы и на каштановые волосы, разметавшиеся по подушке. — Я же говорила, что отвезу тебя в аэропорт.

Сказано было тоном, который не предполагал возражений.

Пока Аня собиралась, я вышел на кухню и включил кофемашину. Она нагревалась с минуту, я сделал два американо. Из спальни донесся звук фена, потом все затихло, и появилась Аня — уже в серой водолазке и бежевой юбке, с наскоро собранными волосами. Поцеловав меня, она взяла чашку, обхватив обеими ладонями, сделала два глотка и поставила в раковину.

— Поехали?

Допив кофе, я кивнул и попросил:

— Мне нужно заскочить к себе, Ань. Оставлю там машину, заодно заберу вещи.

— Конечно, — мягко улыбнулась она, осветив хмурое утро за окном.

На улице было минус двадцать или около того. Морозный воздух обжег легкие, едва я распахнул подъездную дверь. Снег скрипел под ногами. Аня нажала на брелок, мигнули фары белого «Мерседеса», а я сел в свой «Паджеро», прогрел двигатель и выехал первым. Аня держалась позади, метрах в двадцати, и по пустым дорогам мы добрались до моей улицы Марата минут за двадцать.

Я поставил машину, поднялся в квартиру, сменил вчерашнюю рубашку на свежую, а костюм — на обычные штаны и свитер, забрал заранее приготовленную сумку с вещами и деньгами для детей, спустился и сел к Ане. В салоне приятно пахло ее духами.

По пути я зарегистрировался на рейс, после чего всю дорогу мы, оба зевая, обсуждали вчерашний вечер.

— Сереж, я так рада, что тебя приняли, — сказала Аня, не отрывая взгляда от дороги. — Особенно Аза Ахметовна! Знаешь, к ней рвутся многие, это в их кругах придает определенный статус. Но она не всех принимает. Далеко не всех, поверь. Одного профессора философии выставила через двадцать минут за то, что он назвал Бродского графоманом.

— Суровая женщина.

— Но справедливая! — засмеялась она. — Прямо как я!

— Кстати, Ань, — сказал я, когда она отсмеялась, — хотел тебя попросить кое о чем. Когда мы прощались, Аза Ахметовна пожала мне руку обеими ладонями и долго не отпускала, помнишь? Так вот, у нее пульс неровный, с перебоями, и руки холодные в теплой квартире. Для врача это как красный флажок — похоже на последствия старого инфаркта, перенесенного на ногах.

Аня не ответила. Я посмотрел на нее — она молча глядела на дорогу, пальцы на руле побелели.

— Ань?

— У папы так начиналось, — тихо сказала она. — Перебои, одышка при ходьбе. Игорь Валентинович, его кардиохирург, умолял сделать операцию. Папа отмахивался: мне шестьдесят два года, я здоровее вас всех. Через четыре месяца его не стало.

Мы проехали перекресток в молчании.

— Ей нужно к кардиологу, причем не откладывая, — сказал я. — Но сам это сказать не могу — мы только познакомились, она решит, что пришел какой-то ненормальный. А тебя обязательно послушает.

— Я позвоню Игорю Валентиновичу, — сказала Аня, и голос у нее стал тем самым, судейским. — Он до сих пор корит себя за то, что не смог тогда папу уговорить. Азу Ахметовну затащить к врачу будет непросто, она такая же упрямая, но я попробую. Папу я не уберегла. Ее — уберегу.

Некоторое время мы ехали, оба погруженные в свои мысли.

Вскоре показалось здание терминала. Аня припарковалась у бордюра, поставила аварийку и не выключила мотор.

— Спасибо, Ань. За все.

— Тебе спасибо, Сережа. — Она улыбнулась, после чего спросила: — У тебя в Москве кто-то есть?

— Нет.

— А в Морках?

Я покачал головой. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Мотор тихо работал, из дефлектора дул теплый воздух, и на лобовом стекле таяли снежинки. Аня сидела, положив обе руки на руль, и в рассветных сумерках ее лицо казалось мягче и моложе, чем при электрическом свете.

Улыбнувшись, она потянулась ко мне и поцеловала в губы.

— Счастливого пути и удачи в Москве, Сережа! Буду скучать!

Выйдя из машины, я взял сумку с заднего сиденья, захлопнул дверь, «Мерседес» тут же тронулся, мигнул поворотником и ушел в утреннюю серость. Я постоял у дверей терминала с сумкой в руке, глядя вслед, и тут мне позвонили.

Это был Наиль.

— Доброе утро! Вы где, Сергей Николаевич? — спросил он, хриплый и явно не выспавшийся.

— В аэропорту.

— Я тоже в аэропорту, паркуюсь. Давайте встретимся в «Шоколаднице»?

— Добро.

Убрав телефон в карман, я вошел внутрь. Казанский аэропорт в шесть утра жил вполсилы — работали не все стойки регистрации, табло вяло перелистывало утренние рейсы.

Кофейня тут работала круглосуточно — длинная стойка, десерты, столики, запах кофе свежего помола, от которого немедленно захотелось жить. Одинокий командировочный с ноутбуком сидел у окна, а пара студентов с рюкзаками дремали в углу, уронив головы на руки.

Через три минуты появился Наиль в распахнутом пальто, с коричневой кожаной папкой под мышкой.

— Двойной эспрессо, — нетерпеливо бросил он бариста и повернулся ко мне. — Вам что, Сергей Николаевич?

— Американо.

— Два двойных, — сказал он бариста.

— Наиль, я сказал — американо, — удивился я.

— Я слышал, Сергей Николаевич, — улыбнувшись, ответил он и все-таки заказал то, что я просил, хотя оплатил сам, не дав мне даже достать бумажник. И объяснил: — Утро такое, что лучше бы вы покрепче чего взяли.

Мы выбрали угловой столик, и Наиль сразу же расстегнул молнию на папке, выложив перед собой стопку бумаг.

— Ну, что там у нас? — поинтересовался я, понимая, что не стал бы Наиль в шесть утра рваться в аэропорт просто попить со мной кофе.

— Значит так, Сергей Николаевич, по порядку. — Взгляд его стал деловым, цепким, без намека на то, что Наиль не выспался. — Открыл нам расчетный счет в «Ак Барсе», вот карта и реквизиты. Распишитесь здесь и здесь.

Передо мной легла пластиковая карта и лист с реквизитами, и я расписался его тяжелой ручкой с золотым зажимом — судя по виду, дороже всей моей одежды.

— Теперь смета Япара, то, что Ева Александровна требовала. Смотрите.

Он вытащил мятый листок, вырванный из школьной тетрадки в клетку, и я повертел его в руках: кривой почерк, суммы столбиком, кое-где зачеркнуто и надписано сверху. Внизу подпись — «Япар С.» и какое-то слово по-марийски, то ли «согласовано», то ли «на все воля духов».

— Ева это видела? — спросил я.

— Пересылал ей фото списка, — глухо сказал Наиль и изобразил каменное лицо. — Ева Александровна назвала смету списком продуктов в «Пятерочку», но, по ее словам, цифры адекватные.

Я хмыкнул. По всей видимости, без продыху шуршал не только Наиль. Ева тоже работала без остановки — либо не спала вообще, либо мне повезло с командой больше, чем я заслуживал. Особенно учитывая, что все пока держалось на честном слове и моем оптимизме.