Выйди за моего мужа замуж (СИ) - Мистеру Майарана

Я медленно поставила чашку на блюдце.

— Я передумала, — твердо сказала я.

Папа вскинул брови.

— Я хочу сдать. Хочу диплом. — Я посмотрела ему прямо в глаза. — Папа, я хочу окончить академию. С отличием.

Несколько секунд он молча разглядывал меня.

Затем отложил книгу на подлокотник, снял очки, протер их полой домашней куртки и снова надел.

— Хорошо, — сказал он. — Это хорошо, Дэйна.

— Ты не сердишься?

— На что? На то, что моя дочь решила пользоваться головой? — Папа фыркнул. — Я сердился на обратное. Просто не лез, потому что ты взрослая, и выбирать тебе.

В глазах снова предательски защипало.

— Завтра утром я поеду в академию, — пообещала я. — Подам прошение о допуске ко всем зачетам, которые пропустила. И сдам их.

— А Клэйду что скажешь?

Я задумалась на секунду.

— Скажу, что передумала.

— А он что скажет?

— А мне теперь все равно, что он скажет, папа.

Слова сорвались с языка раньше, чем я успела себя одернуть. Папа замер с чашкой у губ. Опустил ее обратно. Посмотрел на меня очень внимательно — тем самым взглядом, каким изучал бракованную руну, выискивая трещину в узоре.

— Дэйна, — медленно произнес он, — у вас с ним точно все в порядке?

Я набрала в грудь побольше воздуха.

И в этот момент метка на шее ожила снова. Медленно, тяжело, словно тлеющий уголь, который ра поворошили кочергой. Где-то в городе, в темном экипаже или у освещенного окна особняка, граф Араэдан Сайс думал о девушке, чей запах уловил на балу. И эта мысль проникала в меня прямо через кожу.

Я прижала к ней ладонь, делая вид, будто поправляю тяжелую прядь волос.

— У нас все будет в порядке, папа, — сказала я. — Просто кое-что изменится. Совсем чуть-чуть.

Папа смотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Хорошо, — наконец согласился он и протянул руку через столик. — Договорились. «Совсем чуть-чуть».

Я вложила свою ладонь в его. Веснушки на наших запястьях были одинаковыми, словно кто-то аккуратно скопировал узор. Я вспомнила, как в мастерской у Авинталей перестала снимать перчатки, потому что не выносила смотреть на свои руки и видеть папины.

— Договорились.

Я допила чай. Папа снова взялся за книгу, а я еще какое-то время просто сидела в мамином кресле, поджав ноги и глядя на огонь.

Камин уютно потрескивал.

Где-то наверху горничная, наверное, уже расстелила мою постель. Завтра меня ждет серьезный разговор с преподавателям по резонансам, который через год напишет мне рекомендательное письмо в подмастерья к мастеру Хольгу. Письмо, которого я не получила в прошлой жизни, поверив Клэйду, что мне это ни к чему.

Получу. И воспользуюсь.

Я лично скажу Хольгу спасибо. И возьму у него все знания, которые он успеет мне дать.

А Клэйд пусть локти кусает, глядя каких результатов я могу достичь.

Знаешь что, Клэйд? Не в этот раз!

Глава 2

Папа клевал носом над книгой к тому моменту, как часы в гостиной показали половину двенадцатого.

Я тихо встала с кресла, подошла, забрала у него очки, положила на столик, сверху рядом — закладку, чтобы он завтра нашел страницу. Папа что-то невнятно пробормотал во сне, мотнул головой и снова уронил подбородок на грудь.

Я наклонилась и поцеловала его в макушку.

От него пахло сладковатым воском, которым он покрывал готовые артефакты для блеска. Этот запах въелся в его руки, в одежду, в волосы.

Вышла в коридор, тихо притворив за собой дверь.

Дирэл с подносом уже поднимался по лестнице, неся вечерний чай. Я придержала его на повороте.

— Я еще немножко посижу в библиотеке, — соврала я. — Не дожидайся меня. И папу разбуди через полчасика, его опять сморило в кресле.

— Слушаюсь.

Он кивнул, и я еще раз посмотрела на него, невольно сравнивая с собственными воспоминаниями.

Свернула в боковой коридор, прошла мимо библиотеки, мимо столовой, мимо двери в кладовую и остановилась у узкой створки с почерневшей бронзовой ручкой. Папина мастерская.

Ключ я знала, где лежит. В третьей вазочке от стены, под слоем сушеной мяты, которой кухарка отгоняла моль. Мягко щелкнул замок.

Дверь открылась бесшумно, и в лицо мне дохнуло воздухом, по которому я скучала десять лет.

Воздух у артефактора пахнет странно. Это смесь раскаленного металла, перегоревшего масла, серы, можжевелового дыма и еще чего-то горьковато-сладкого, для чего у меня нет точного слова. Когда я была маленькой, думала, что так пахнет волшебство. Потом, в академии, мне объяснили, что это запах остаточной магической эманации, которая оседает на стенах и предметах за годы работы.

Все равно для меня это пахло волшебством.

Я закрыла за собой дверь и щелкнула выключателем у косяка. Под потолком зажглись три осветительные сферы, забранные в медные колпаки. Папины. Простые, надежные, без всяких финтифлюшек, на сорок лет работы каждая. Папа любил вещи, которые служат дольше своего хозяина.

Мастерская была меньше, чем я ее помнила.

Когда я переехала к Авинталям и обустроила лабораторию в задней половине дома, у меня была просторная комната с двумя окнами в сад, с длинным верстаком, с собственной формовочной печью. У папы все умещалось в каморке три на четыре шага, и при этом тут всегда находилось ровно то, что было нужно.

У дальней стены стоял рабочий стол, потертый по краю, с прижогами от паяльной лампы, с врезанной в столешницу медной заземляющей пластиной, на которой папа разряжал готовые узлы. Над столом висела доска с инструментами: тонкие штихели, кисточки разной толщины, набор шил, лупа на гибком держателе, две пары пинцетов.

Слева к стене жался шкаф с прозрачными дверцами. За стеклом ровными рядами стояли склянки с порошками, флаконы с настоями, пузырьки с темной запечатанной жидкостью, мешочки с травами, перевязанные суровой ниткой. На каждой банке аккуратной папиной рукой было выведено название и дата сбора.

Я остановилась перед шкафом и смотрела на эти ярлычки.

Папа писал чернилами с легкой коричневинкой, неровно нажимая на «к», она у него всегда выходила с приподнятым хвостиком. Я узнала эту букву так, будто увидела родинку у себя на запястье. Через год после его смерти я открывала склянку с серебряной пылью, и у меня всякий раз подламывались ноги, потому что на крышечке стояло его «к».

Я мотнула головой.

Не сейчас. Сейчас это не имеет смысла, ведь отец жив, а значит, я смогу многое исправить.

Положила на стол листок бумаги, который захватила из библиотеки, обмакнула перо в чернильницу и медленно, аккуратно начала записывать.

Схему экранирующего узла я помнила наизусть, собирала его на собственной шее каждый день почти десять лет. Могла бы вырезать контур с завязанными глазами. Но руки все еще подрагивали от событий этого вечера, и я знала: если ошибусь хоть на миллиметр, глушилка не сработает. Поэтому я писала.

«Основа — медь. Проводник — пыль серебра. Источник питания — корень мандрагоры, толченый, на кончике ножа. Изолятор — смола северной ели. Гаситель эманации — стружка железа со старой подковы, не более десяти крупинок. Стабилизатор поля — слеза василиска, одна капля».

На последнем слове я остановилась.

Слезы василиска у папы не было. Это вещество держали только в трех лавках на всю столицу, оно было дорогое, и в обычной артефакторской не требовалось. У меня оно завелось году на третьем, когда я начала делать сложные иллюзорные плетения для богатых дам.

Я постучала пером по краю чернильницы.

Без стабилизатора получится. Уже делала, в первые месяцы после появления метки, когда у меня тоже не было василисковой слезы. Просто экранирующее поле чуть «дышит». Артефакт накладывается на метку, гасит ее ровно, но если со мной происходит что-то резкое, какой-нибудь эмоциональный всплеск, или, скажем, ударюсь обо что-нибудь, контур может на короткое мгновение просесть. Метка проступит на полминуты, потом снова уйдет.