Хозяйка старой пасеки 4 (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

На пороге стоял Стрельцов. Взгляд его скользнул по мне — быстро, цепко, проверяя, все ли в порядке. Потом переместился на Кошкина.

— Захар Харитонович, — произнес он ровно. — Какая неожиданная встреча.

Я молча повернулась и вышла.

За спиной затихли. Я не стала ничего объяснять. Пусть гадают, куда я направилась.

В спальне я выдвинула ящик комода. Руки не дрожали. Странно — после всего, что случилось за эти сутки, я ожидала, что буду трястись как осиновый лист. Но нет. Внутри была только холодная, звенящая ярость.

Три тысячи. Кровавые деньги из тайника Савелия. Деньги, которые я собиралась пустить на доброе дело.

Что ж. Вышвырнуть Кошкина из своей жизни — тоже доброе дело.

Я вернулась в гостиную. Стрельцов стоял у окна, скрестив руки на груди. Кошкин не двинулся с места, только улыбка его стала чуть натянутой.

Я подошла к столу и швырнула перед ним пачку ассигнаций. Следом тяжело лег кошель.

— Вот. Три тысячи. Извольте пересчитать. Потом вернуть мне расписку и написать другую — что долг на эту сумму погашен. Сейчас. В присутствии господина исправника.

Стрельцов изумленно обернулся. Кошкин уставился на деньги. На меня. Снова на деньги.

На его лице жадность боролась с расчетом. Он не ожидал, что у меня найдутся такие деньжищи. Он хотел их взять. Но потом в его взгляде промелькнуло что-то… Что-то темное, жадное, голодное.

Он медленно поднял глаза.

— Ах, Глафира Андреевна, — протянул он, и голос его стал вдруг мягким, почти нежным. — Глафира Андреевна, голубушка. Вы же прекрасно знаете — не деньги мне нужны.

Меня передернуло.

— Без вас ни жить, ни дышать не могу. — Он опять прижал ладонь к груди. — Одного только хочу — чтобы вы стали моей женой. Тогда и долги эти… — он махнул рукой, — пустое. Все ваше будет. И мое — ваше. Подумайте, Глафира Андреевна. Я ведь небедный человек. Озолочу. На руках носить буду.

Меня затошнило.

— Я…

— Довольно бестактно с вашей стороны, Захар Харитонович, — холодно произнес Стрельцов, — просить руки замужней женщины.

Тишина.

Я повернулась к нему.

Замужней?

Кошкин открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— То есть как — замужней?

Стрельцов смотрел на меня. В его глазах было что-то странное — боль? горечь? решимость?

— То есть как — замужней? — повторил Кошкин. Кхекнул, оглядываясь на Стрельцова. — Шуточки у вас, господин исправник. Нехорошо так шутить. Ой, нехорошо.

Стрельцов молча полез за пазуху. Вытащил сложенный лист. Развернул и положил на стол перед Кошкиным — рядом с моими деньгами.

— Выписка из консисторского экземпляра метрической книги, — бесстрастно произнес он. — Приходы обязаны ежегодно отправлять копии в духовную консисторию. Убедитесь сами.

Кошкин притянул к себе бумагу. Я заглянула через его плечо.

Почерк чужой, незнакомый — да и с чего бы ему быть знакомым. Но имена… Имена я разобрала.

«…венчаны первым браком отставной штабс-ротмистр Эраст Николаевич Заборовский и девица Глафира Андреевна Верховская…»

Комната качнулась.

Кошкин смотрел на выписку долго. Наконец поднял глаза. За маской добродушия мелькнуло что-то холодное, расчетливое.

— Что ж, — протянул он, разглаживая бороду. — Замужняя, стало быть. Надо же, какие сюрпризы судьба подбрасывает.

Он посмотрел на ассигнации, лежащие на столе. Холодно, изучающе оглядел меня. И вдруг улыбнулся.

— Ах, оставьте, Глафира Андреевна. — Он махнул рукой. — Какие между соседями счеты. Успеется. Вам сейчас, поди, не до того — столько хлопот навалится. Муж объявится, хозяйство делить… — Он вздохнул с притворным сочувствием. — Жизнь, она ведь длинная. Всякое случается. Может, еще свидимся. При других обстоятельствах.

Он поднялся. Одернул сюртук. Поклонился — неглубоко, небрежно.

— Не смею более отнимать ваше время.

Дверь за ним закрылась.

Тишина.

Я смотрела на деньги, оставшиеся лежать на столе. На расписки, которые он даже не тронул. Пять тысяч долга — по-прежнему над моей головой. Только ли пять? Его улыбка. И это «при других обстоятельствах».

Но не это было страшнее всего.

— Вы понимаете, — прошептала я, не поднимая головы, — что вы сейчас сделали?

Стрельцов молчал. Я заставила себя посмотреть на него.

Впервые за все время знакомства я увидела в его взгляде страх.

— Я знаю, что сделал, — сказал он тихо. — И не стану увиливать, говоря, будто просто донес информацию, а как ей распорядятся — не мое дело.

Он криво усмехнулся.

— Я воевал, Глафира Андреевна. Те горцы, что погибли от моей руки… — Он качнул головой. — Наверное, среди них тоже были чьи-то мужья. И если вы не в силах…

Я шагнула к нему. Взяла за руку. Пальцы у него были ледяные.

— Тогда этот грех — на нас обоих, — сказала я.

Он сжал мою ладонь. Крепко, почти до боли. Длинно, неровно выдохнул.

— Ну, поворковали — и будет.

Голос Марьи Алексеевны отрезвил будто ведро холодной воды. Мы отпрянули друг от друга.

Генеральша уже поднималась с кресла, откладывая вязание.

— Варенька! — крикнула она в сторону двери. — Бумагу! Чернила! Живо!

— Марья Алексеевна… — начала я.

— Молчи, Глашенька. Думать потом будешь. Сейчас — действовать. — Она повернулась к Стрельцову. — Копия этой выписки у вас одна?

— Две, — ответил он. — Вторая в канцелярии, заверенная.

— Отлично. — Генеральша потерла руки. — Значит, так. Князю Северскому — немедленно. И копию приложить. Он должен знать первым. Отцу Василию — тоже пишем прямо сейчас. Софье Александровне… нет, ей князь сам скажет. Дарье Михайловне — вот уж кто разнесет по всему уезду за сутки.

Я моргнула.

— Зачем?

Марья Алексеевна посмотрела на меня как на несмышленого ребенка.

— Затем, дурочка, что к вечеру весь уезд должен знать: Глафира Андреевна Верховская — не беспутная девица, а несчастная женщина, брошенная мужем-извергом. Который, между прочим, убил ее отца, сгубил брата и довел до могилы мать. А теперь явился обратно — за ее землями и деньгами.

Она подбоченилась.

— Посмотрим, как этот гусар будет требовать возвращения супруги, когда каждая собака в губернии узнает, что он за человек.

— А что потом? — тихо спросила я.

Марья Алексеевна фыркнула.

— Потом видно будет. Не век веревочке виться, когда-нибудь конец придет. Сначала — твоя репутация. Потом разберемся с остальным.

19

Марья Алексеевна обернулась к Стрельцову.

— Но как так вышло?

— В самом деле, — опомнилась я. — Отец Василий говорил мне, что писал во все приходы, до которых можно доехать за ночь, и…

— И получил ответ: венчания не было, — договорил за меня Стрельцов.

Я кивнула.

— Венчание было. — Он помолчал. — К сожалению, тот священник был слишком… — Он покосился на кузину, которая застыла в дверях, глядя на нас широко распахнутыми глазами. — Увлечен зеленым змием. Настолько, что, по словам знавших его, порой упускал из памяти даже не часы — дни.

Генеральша осуждающе поджала губы.

— Я поступил так же, как отец Василий. Только решил не писать, а поговорить сам. — Стрельцов криво усмехнулся. — Воспользоваться возможностями, которые дает моя должность. Это приход за рекой. В соседнем уезде. Священник, который венчал Глафиру Андреевну, умер год назад. Однако его преемник достал старые метрические книги. Мы нашли нужное место и обнаружили вырванную страницу.

Генеральша набрала воздуха, чтобы высказаться, но взгляд ее упал на Вареньку. Она с трудом сглотнула слово, которое явно просилось на язык.

— Каков мерзавец! — буркнула она. — Тьфу, и сказать нечего при графинюшке. Но помяни мое слово, Глаша, такой человек на земле долго не заживется. Не своей смертью помрет. Однако разве порча метрической книги не трактуется как попытка подделки документов?

— А как доказать, что именно Заборовский, получив через неделю после венчания письмо от Андрея Николаевича о том, что приданое его жены заложено, просто вернул ее домой и помчался уничтожать следы брака? Напоил батюшку — особого труда это не составило — да и вырвал ненужную страницу из метрической книги.