Хозяйка старой пасеки 4 (СИ) - Шнейдер Наталья "Емелюшка"

Я молча слушала, не торопясь ни поддакивать, ни спорить. Впрочем, Дарье Михайловне и не нужна была моя реакция. Она уже и так все решила. Для себя и за меня.

— Однако же закон есть закон. Жена обязана повиноваться мужу своему как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и неограниченном послушании…

Я стиснула подлокотники. Марья Алексеевна поймала мой взгляд, едва заметно качнула головой. Что ж. Придется быть вежливой.

— Совершенно с вами согласна, — кивнула я. — Однако в законе сказано и что… — В голове словно зазвучал голос Кирилла, и я повторила вслед за ним: — Муж обязан любить свою жену как собственное тело, жить с нею в согласии, уважать, защищать, извинять ее недостатки и облегчать ее немощи. Обязан доставлять жене пропитание и содержание по состоянию и возможности своей.

Дарья Михайловна моргнула, сбившись с мысли. Рот ее приоткрылся, но заготовленная тирада о женской доле застряла где-то на полпути. Я не дала ей возможности придумать ответ.

— Когда он выставил меня распутной девкой перед всем уездом — он проявил уважение?

Она пошла красными пятнами.

— Глаша, что за выражения?

— Ах, простите! Он публично заявил, что я одариваю своей благосклонностью мужиков. Это ведь совсем другое дело, верно? И так прилично звучит!

Прасковья Ильинична прикрыла губы веером.

Я продолжала, старательно изображая милую и вежливую улыбку:

— Видимо, господин Заборовский застрелил моего батюшку исключительно ради того, чтобы облегчить мои немощи. И несколько лет не показывал носа, оставив меня без гроша, — дабы доставить пропитание.

Дарья Михайловна беспомощно оглянулась на старшую подругу, ища поддержки, но та лишь с интересом наблюдала за мной поверх веера.

— Но, душенька… — пролепетала Дарья Михайловна. — Он же… он говорит, что сам не знал! Что его обманули! Что он страдал!

— Страдал? — Я вскинула брови. — В столичных игорных домах? Или в ссылке, которую получил за убийство моего отца? Интересный способ страдания. И, заметьте, он вспомнил о своей «законной жене» ровно в тот момент, когда выяснилось, что я не нищая сирота, а владелица прибыльного имения. Какое удивительное совпадение, не находите?

— Ну… разумеется, — протянула она растерянно, теребя кружевной платочек. — Всякое бывает. Мужчины, они ведь, знаешь, душенька… горячие. Ошибаются. А нам, женщинам, Господь терпение дал, чтобы углы сглаживать. Смирением-то да лаской любого зверя приручить можно. Глядишь, и он бы оттаял, и зажили бы…

Она запнулась под моим тяжелым взглядом.

— Смирением? — проскрипел сухой старческий голос.

Прасковья Ильинична, до этого молча разглядывавшая меня как диковинное насекомое, подалась вперед. В ее выцветших глазах не было ни капли сочувствия — только холодное, почти хирургическое любопытство.

— Смирение, Дарья, хорошо в монастыре. А в браке с мотом и гулякой смирение — верный путь на паперть. — Она перевела взгляд на меня и одобрительно цокнула языком. — А ты, я погляжу, зубастая. Законы знаешь. Это похвально.

Она постучала костлявым пальцем по подлокотнику.

— Только вот скажи мне, милая: ну докажешь ты, что он тебя не содержал. Ну дадут тебе право на раздельное жительство. А дальше что? Ни вдова, ни мужняя жена. В свете тебя принимать будут, конечно — чай, не ты виновата. Но шептаться за спиной не перестанут. А годы идут. Детей-то, поди, хочется? Семью нормальную? А с таким паспортом, — она пренебрежительно махнула рукой, — ты как в клетке. Ни замуж выйти, ни… кхм… утешиться без греха.

Она прищурилась.

— Может, и правда Дарья дело говорит? Принять его. В ежовые рукавицы взять — ты девка крепкая, справишься. Зато при муже. При статусе. А там, глядишь, он шею себе свернет по пьяному делу — и ты честная вдова.

Марья Алексеевна хмыкнула, не отрываясь от вязания.

— Прасковья, ты бы побоялась Бога такие советы давать. Шею свернет! А если он раньше жену в гроб вгонит? Он ведь не просто гуляка. Он подлец, который на чести девичьей сыграл. Такого в дом пустишь — проснешься однажды с перерезанным горлом, если ему твои деньги понадобятся.

Прасковья Ильинична вдруг усмехнулась — и лицо ее, похожее на печеное яблоко, на миг стало почти добрым.

— Ну, коли так… Дарья, хватит кудахтать про смирение. Видишь, не про нее это писано. — Она поднялась, опираясь на трость. — Пойдем. Засиделись. А ты, Глафира, нос не вешай. В нашем уезде и не такие истории бывали. Главное — своего не отдавай. Ни чести, ни земли.

— И не собираюсь, — ответила я, поднимаясь, чтобы проводить гостей.

Дарья Михайловна, все еще пребывая в некотором смятении от такого поворота беседы, поспешила за подругой, на ходу бормоча что-то про «тяжелые времена» и «нынешние нравы».

Когда я вернулась, Марья Алексеевна отложила вязание и довольно рассмеялась.

— Ну, Глашенька, считай, половина победы в кармане.

— Почему? — удивилась я. — Они же…

— Дарья — болтушка, но добрая. Она теперь всем расскажет, какая ты несчастная, но благородная страдалица. А Прасковья Ильинична — это кремень. Если она сказала «не отдавай», значит, в гостиных она тебя защищать станет. А ее слово в уезде потяжелее иного судейского приговора будет. Ее сам губернатор побаивается, когда она в раж входит.

Были и другие визиты. Кто-то не скрывал любопытства: как она — то есть я — справляется. Кто-то выглядел искренним в выражении сочувствии. Я вежливо улыбалась, поддерживала беседу и думала: где вы все были, когда совсем юная девочка осталась одна, преданная любимым, проклятая собственной матерью? Когда сочувствие, настоящее сочувствие и помощь могли что-то исправить?

Но и ответ, который я знала, уже не мог ничего изменить.

В один из дней пришло письмо. И почерк, и герб были мне незнакомы. Я сломала печать и тут же отшвырнула листок — будто он прямо в моих пальцах превратился в шевелящегося слизня.

«Дражайшая супруга моя Глафира Андреевна…»

Меня замутило. Я зажмурилась, сглотнула и заставила себя читать дальше.

«…домашний арест не вечен. Как только избавят меня от него, приеду к тебе с выпиской, подтверждающей наш брак. Соскучился по семейному очагу. Жди меня, женушка. Скоро свидимся и начнем нашу семейную жизнь заново, простив друг другу все обиды, как и заповедал Господь».

Я взяла перо.

Написала одно слово. Второе.

Нет, как бы ни хотелось процитировать гусару большой петровский загиб, делать этого однозначно не стоило. Я не поленилась дойти до кухни, чтобы бросить оба письма в печь, вернулась в кабинет и начала заново:

'Милостивый государь Эраст Петрович.

Уведомляю вас, что получила ваше послание, в коем вы сообщили о намерении проведать мое имение. Настоятельно рекомендую вам после окончания домашнего ареста первым делом посетить Матвея Яковлевича, ибо меня очень встревожило состояние вашего душевного здоровья. Не могу представить ничего иного, кроме его расстройства, что было бы способно побудить вас написать письмо, подобное тому, что я получила.

Семейная наша жизнь закончилась три года назад, когда вы возвратили меня родителям. Боюсь, что ныне семейный очаг, о котором вы столь трогательно вспоминаете, может показаться вам чересчур неуютным. Ни мои люди, ни мой пес не признают вас за давностию лет — бог знает, чем это может для вас обернуться.

С заботой о вас, Глафира Верховская'.

Больше я ничего не могла сделать. Оставалось только ждать. Ответа архиерея, решения консистории, суда… все это могло тянуться годами, поэтому я запретила себе думать о Заборовском, да и о Кошкине тоже. Мне и без них хватало о чем думать.

Работа спасала. Без нее и без ночей, когда Кирилл неслышно пробирался ко мне в спальню, я бы рехнулась.

Он приходил поздно, когда дом уже затихал. Мы не говорили о завтрашнем дне, не строили планов. Шептали друг другу какие-то нежные глупости или просто молча лежали рядом, переплетя пальцы, и слушали дыхание друг друга.

Он уходил до первых петухов, а я подгребала под себя подушку, еще хранящую тепло его тела, вдыхала его запах и знала, что будет день, а потом ночь — и снова он будет рядом.