Столовая оказалась огромной, хотя слишком узкой для такого количества мебели. Потолок был расписан масляной фреской с аллегорией семейного счастья: венки, амуры, какие-то женские фигуры с жезлами и корзинами плодородия.
Длинный стол укрывала хрустящая, белоснежная скатерть с вышивкой вензеля «Р». Посуда была, конечно же, с гербами.
Мягко тронув меня за локоть, княгиня Хованская кивнула в дальний от торца угол. Место там я с удовольствием заняла, поскольку Елизавета Михайловна задержалась в дверях, у изголовья и, очевидно, намеревалась остаться там.
Мы расселись за плотно заставленным столом: блюдца, хрустальные вазочки, целая армия соусников, горок с мармеладом, сухими пирогами и яйцами.
Мадам Ростопчину от меня отделял целый стол, и я лишь изредка слышала отголоски ее беседы с дамами столь же почтенными и дородными. В нашем же кружке разговор завязался легкий и ни к чему не обязывающий. Немного сплетен, немного гордости за детей или мужей, немного планов на лето, которое приближалось стремительно.
Угощение оказалось удивительно вкусным, я съела три пирожка и, уже протянув руку за сайкой, приказала себе остановиться.
— С годами я все больше убеждаюсь, — вещала мадам Ростопчина, разливая чай, — что женщине не следует стремиться к признанию...
Уже в который раз я спрятала ухмылку. Ох, Елизавета Михайловна, если бы проводились соревнования по двойным стандартам, вас бы признали абсолютной победительницей во всех номинациях и весовых категориях.
Сперва я не обратила внимания на шум, но потом даже до нас донеслись негромкие голоса из коридора, что вел в столовую.
Ростопчин появился в дверях внезапно и резко остановился, как будто сразу пожалел, что пришел.
— Саша! — воскликнула Елизавета Михайловна, вскинув руки. — Христос воскресе, милый! Я уж думала, ты и вовсе забыл мать в этот святой день!
Он кивнул
— Прошу прощения, мадам. Дела...
— У всех дела, у всех хлопоты. Только вот я одна с самого утра сижу и жду. Ни письма от тебя, ни записки! Даже слуги на меня с жалостью глядят, думают — осиротела я! Сын совсем позабыл.
Ростопчин выразительным взглядом окинул стол.
— Вижу, что вы все же не так одиноки, мадам. Не хотел вам помешать, не знал, что вечером будут гости.
— А вот если бы ты, Саша, почаще появлялся у своей бедной матери, то обо всем знал!
Он едва заметно сжал челюсть. Потом шагнул к столу, склонился к ее руке, но так и не коснулся губами.
— Мне пора, мадам. Я заехал только поздравить.
— Подожди! — она поймала его за рукав. — Ты пришел — и уже уезжаешь? Что же подумают люди? Что ты с матерью не можешь и десяти минут провести? Сядь, хоть чаю выпей. Не обижай меня в великий праздник.
Ростопчин помедлил. Потом вздохнул, как человек, смирившийся с судьбой, и, чеканя шаг, направился к единственному свободному столу: недалеко от нас. Пока шел, кивал в ответ на чужие приветствия и приветствовал сам.
Он едва успел сделать глоток чая, как Елизавета Михайловна вновь заговорила. Кажется, сына она оставлять в покое не намеревалась.
— Саша, у нас за столом нынче новенькая. Позволь представить тебе Ольгу Павловну Воронцову. Рано овдовела и теперь помогает сироткам.
Я моргнула. Мадам Ростопчина явно не знала, что мы с ее сыном знакомы, и что я читаю лекции в Университете. Кажется, он держал ее на расстоянии от своих дел, и немудрено.
Княгиня Хованская тихо кашлянула, баронесса Энгельгардт сосредоточенно размешивала чай, не глядя ни на кого.
— К слову, мадам Воронцова та самая незнакомка, что не согласилась помочь мне тогда в Гостинке. Помнишь, я рассказывала? Меня чуть не ограбили... — и Елизавета Михайловна, красуясь, приложила к каждой щеке батистовый платочек.
Приподняв подбородок, я встретилась с насмешливым взглядом Ростопчина. Он медленно поставил чашку. Скривился — будто вкус чая стал горьким.
— Увы, мадам, не припоминаю, — мне показалось, он солгал.
Его матушка, не добившись ложью никакой реакции от меня, уцепилась за реплику сына как за соломинку.
— Вот вечно ты так! Совсем не слушаешь, что говорит твоя бедная матушка!
— Грешен... — пробормотал он вполголоса.
Не сдержавшись, я весело фыркнула и поспешила опустить взгляд, потому что Елизавета Михайловна косилась в нашу сторону с неодобрением. Выждав немного, пока хозяйка вечера не заведет беседу с соседками по столу, Тайный советник обернулся ко мне. Его глаза смеялись, и от их уголков к вискам тонкими нитями расходилась сетка морщин...
— Историю про кражу я слышал не меньше пяти раз. Приятно встретиться с ее виновницей. Благодарю покорно, Ольга Павловна.
— У вашей матушки определенно есть талант приукрашивать... — отозвалась я тихо.
У него щека дернулась: не то в усмешке, не то заходил желвак.
Я же поняла, что достаточно вытерпела на сегодня. И потому, не дожидаясь новой волны реплик мадам Ростопчиной, встала, опираясь на трость, и посмотрела на хозяйку вечера.
— Благодарю за приглашение, Елизавета Михайловна. День был долгим. Вынуждена покинуть вас рано, неважно себя чувствую.
— Ах, ступайте, дорогая, — она покровительственно махнула рукой. — Благодарю, что уделили время. Сколько ни было жаль — столько и уделили. Я все понимаю, мы, старики, уже никому не нужны...
А мадам Ростопчина была опытной манипуляторшей.
— Всего доброго, Елизавета Михайловна, — я невозмутимо кивнула, удерживая лицо. Правда, зубы от ее реплик сводило. — Простите, княгиня, баронесса, мне пора.
Варвара Алексеевна окинула меня сочувствующим взглядом, а баронесса тайком подмигнула, желая подбодрить. Я еще раз со всеми распрощалась и направилась в коридор, обойдя вытянутый стол. Я миновала уже половину, когда услышала за спиной.
— Ольга Павловна, постойте!
Пытаться ускориться было глупо: не позволили бы нога и трость. Пришлось остановиться и встретиться с неизбежным.
По коридору спешно шагал Ростопчин. Он показался мне слегка встрепанным, и это было удивительно, потому что я как-то привыкла видеть Тайного советника застегнутым на все пуговицы.
— Ольга Павловна, я хочу извиниться за поведение своей матери. То, как она представила вас — было недопустимо.
Я пожала плечами. Это он еще не видел выступления мадам в больнице.
— Не стоит, Александр Николаевич. Ваша матушка имеет право на свои суждения.
«Пусть даже и настолько отсталые».
Ростопчин скривился, но эту тему оставил.
— Вы домой? — спросил и пошел рядом со мной, подстраиваясь под медленный шаг.
Я бросила на него косой взгляд. Интересно, было похоже, что поеду на танцы?..
— Разумеется. Завтра надобно быть в университете, а еще я обещала своему воспитаннику разобрать один непонятный момент по счету.
— Ах да. Ваш воспитанник, — он кивнул так, словно это и впрямь ему о чем-то говорило. — Не сочтите за чрезмерное любопытство, Ольга Павловна, но кем вам приходится мальчик? Дальний родственник?
— Никем он мне не приходится, — сухо ответила, потому что мне уже однажды хватило реакции полковника Оболенского на Мишу.
— Как же он тогда стал вашим воспитанником?
Захотелось спросить, все ли у Тайного советника хорошо, и откуда взялся этот повышенный интерес к моей персоне?..
Ну, Ваше превосходительство, сами напросились на правду.
— Его отец был работником доходного дома, в котором я квартируюсь. Я занималась с Мишей письмом и чтением, чтобы он мог поступить в реальное училище и вырваться из нищеты. Однажды его отец в пьяном угаре забил его мать, мальчик прибежал ко мне в разгар их ссоры... — горло свело, и я недоговорила.
Воспоминать было больно и мерзко. Я отвернулась, с трудом протолкнула застрявший в гортани ком, а когда вновь посмотрела на Ростопчина, увидела в его взгляде неподдельное изумление.
— И вы взяли мальчишку к себе? — уточнил он.
— Да.
— Никогда бы не подумал... — искренне вырвалось у него.
