Я отложила книгу и поднялась, опираясь на трость, которую по-прежнему использовала при ходьбе.
— Приятно познакомиться, мадам, — сказала сухо и чопорно.
В глазах Ростопчиной зажегся огонек узнавания.
— Ольга Павловна, верно же? — припомнила она окончательно и хмыкнула. — Вот уж не думала, не думала...
— Вы знакомы? — удивилась княгиня.
— Едва ли я назвала бы наше знакомство приятным, — процедила Елизавета Михайловна.
Но в подробности вдаваться не стала. Я тоже пожала плечами. Тот случай и гроша ломаного не строил. Не понимаю, отчего ее так зацепило, что я не согласилась поддержать ее клевету.
Я вот слышала, что ложь — это тяжкий грех. А набожная мадам Ростопчина, кажется, так вовсе не считала.
— Стало быть, вы, Ольга Павловна, развращаете умы женщин? — грубовато хохотнула она. — Вы молодая, вам простительно увлечение подобными веяниями.
Я вспомнила, что про нее говорила: что загнала мужа «под каблук», что сама управляла поместье, что держала крестьян и слуг в железной руке, что довела супруга до могилы... Что даже собственный сын — холодный, властный мужчина — сбежал от нее, как мальчишка.
Интересно, как всё это уживалось у нее в голове с идеей «женской покорности»?
Но я не хотела спорить и потому пожала плечами.
— Мне больше по нраву считать, что я учу их думать.
Елизавета Михайловна расхохоталась.
— Боже помилуй, Ольга Павловна! Мысль у женщины — это как лезвие у дитя. Поранит себя — и кого-нибудь ещё заодно.
— Но ведь о себе вы так не думаете, — мягко заметила я.
— О чем это вы? — она прищурилась недовольно.
— Правду же говорят, что вы управляете поместьем и заведуете прочими делами? Для этого же нужно думать, нужно действовать. А вы ведь женщина — как и все мы.
— Это совсем другое! — Ростопчина с досадой махнула рукой. — Управление поместьем — мой крест, мое бремя. Когда муж слаб, жена должна взять в руки бразды. Но женщина должна оставаться на своем месте. А вы, сударыня, место свое путаете. Решили, что вам можно говорить, влиять, учить — но забыли, что это все привилегии мужчин.
Я чувствовала, как окаменела шея.
Но вновь решила сгладить углы, потому что к нашей беседе начали прислушиваться.
— Вы меня извините, Елизавета Михайловна, — и я указала на книгу, которую по-прежнему держала. — Но я должна вернуться к чтению.
Она с досадой ухмыльнулась, но не нашлась с возражениями. Милостиво кивнула и отвернулась, высматривая следующую жертву.
Когда я села на койку, то чувствовала себя так, словно пробежала длинный кросс. При общении Елизавета Михайловна высасывала силы. Даже стоять рядом с ней было некомфортно.
Невольно мысли обратились к ее сыну, но я резко это пресекла.
Не мое дело. Тайный советник — не мое дело.
Раскрыла книгу и заставила себя начать чтение.
Все дальнейшее прошло спокойно, хотя не могу сказать, что получила удовольствие, потому что напряжение, появившееся с приходом Елизаветы Михайловны, никуда не ушло.
Когда всем пациенткам и сотрудницам были вручены подарками, самовар и подносы с куличами опустели, а за окном начали сгущаться сумерки, мадам Ростопчина заявила.
— А теперь всех прошу ко мне, на чай.
— Надо ехать.
Княгиня Хованская застала меня ровно в тот момент, когда я намеревалась ответить отказом на приглашение Елизаветы Михайловны.
— Надо ехать, Ольга Павловна, — она словно почувствовала мой настрой.
А может, и сама его разделяла, потому и подошла.
— Елизавета Михайловна оставляет крайне щедрые пожертвования. Три места для девушек на ваших лекциях оплачены ее средствами. Не напрямую, конечно же, — женщина усмехнулась, подмигнув мне.
Я посмотрела сперва на трость, набалдашник которой стиснула до побелевших пальцев, затем — на мадам Ростопчину.
— Чай — это не званый обед. Час отсидеть, и можно сослаться на усталость и плохое самочувствие.
Варвара Алексеевна крепко ухватила меня под локоть. И опору предложила, и проследила, что не сбегу. Хотя куда бы я делась со своей ногой.
Впрочем, княгине Хованской было виднее. Уж если она соглашалась терпеть неприятную и хамоватую мадам Ростопчину... При ее-то положении в обществе, статусе светлейшей княгини, муже, в конце концов.
— Конечно, — вымолвила я. — Едемте.
Краем глаза заметила, что баронесса Энгельгардт также направилась к выходу.
— Не переживайте, Ольга Павловна, в экипаже будем вместе, — княгиня улыбнулась.
Еще четверть часа заняло прощание с пациентками и сестрами милосердия. Затем мы, наконец, покинули больницу и небольшой группой женщин высыпали на свежий воздух. Уже смеркалось, и по земле стелилась вечерняя прохлада.
Мадам Ростопчина, кажется, нашла себе собеседниц по вкусу — двух полноватых женщин, близких ей по возрасту и мироощущению. Этот вывод напросился, когда я увидела, как они усердно кивали в ответ на ее разглагольствования.
Вот и славно, — отметила про себя. Сорок минут чая — что может произойти?..
— Варвара Алексеевна, — запоздало вспомнила я, когда мы неспешно шагали к экипажу с золотистыми вензелями князей Хованских. — Мадам Ростопчина одна проживает?
— Почему же одна? — мне ответила баронесса, кутавшаяся в пышное меховое манто. — С приживалками, как водится.
— А ее сын? — пришлось спросить напрямую.
— Ах, вы про него, — женщина тряхнула темными буклями, и те упали на виски, обрамив полноватое лицо. — Что вы, побойтесь Бога. Как сбежал от вредной карги, так с тех пор отирается по чужим домам.
— Софи! — княгиня попыталась урезонить подругу. — Все же мы говорим о Его превосходительстве!
Когда я с помощью кучера забралась в экипаж последний, и мы тронулись, Варвара Алексеевна вернулась к прерванной беседе.
— Александр Николаевич арендует часть особняка кого-то из друзей. Георгий называл имя, но я не запомнила, — она обратилась ко мне.
Баронесса не утерпела посплетничать еще и об этом и потому спросила.
— Отчего же вы, душечка, так заинтересовались проживанием Александра, свет его, Николаевича?
— Мы не ладим, — коротко ответила я.
Делиться с болтливой баронессой я не собиралась.
— Ничего, — княгиня одобряюще мне улыбнулась. — Осталось потерпеть немного, уже через две недели комиссия закончит свою работу, и вас оставят в покое.
— Хотелось бы надеяться, — чуть сварливее, чем следовало, отозвалась я. И поспешила добавить, чтобы сгладить возможную грубость. — К слову, мне есть чем похвастаться.
И вкратце я рассказала, как удачно получилось с лекцией Великого князя. И удивилась, когда лоб Хованской прорезала задумчивая морщинка.
— Стало быть, ваше письмо в канцелярию Его Императорского Высочества возымело эффект? — повторила она за мной. — Весьма любопытно. А ответ на ваше обращение вы получали?
— Нет, но...
Договорить мы не успели. Экипаж остановился, и кучер объявил, что мы прибыли.
Я взглянула в окно не усмехнулась. Особняк был точной копией своей хозяйки. Тяжелый, перегруженный деталями фасад с лепниной в виде львиных голов. Над парадной дверью — чугунный козырек с завитушками. На части окнах на первом и втором этажах тускло поблескивали витражи. Лакей в ливрее уже спешил открыть дверцу экипажа, а другой — приосанился у входа, будто страж при императорских покоях.
На перилах крыльца я увидела позолоченных грифонов... И развеселилась окончательно, пытаясь сдержать фырканье.
Парадный вестибюль напоминал музей мертвого вкуса: золото, темное дерево, стены, обтянутые багровым штофом с крупным узором, и зеркала в рамах. Повсюду — ковры, ковры, ковры. Даже там, где им быть не полагалось.
Канделябры с гирляндами, иконы в золоте, портреты предков в мундирах, дамы в кружевах...
И повсюду густой, масляный запах, который, казалось, пропитал даже стены. Запах лаванды, сургуча и пудры.
Я невольно замедлила шаг, стараясь не сильно вертеть по сторонам головой, чтобы не выдать своего изумления. Шока. Ужаса от этого дурновкусия. Сейчас же шла последняя четверть девятнадцатого века, а не первые десятилетия восемнадцатого.
