Двадцать два несчастья 8 (СИ) - Сугралинов Данияр

Поэтому я задумчиво брел по коридору, пока практически не наткнулся на сухонького старичка, похожего на далай-ламу. Я его вспомнил: это был Иван Чиминович Петров-Чхве, привлеченный независимым экспертом на суде по операции, которую я проводил на Лейле.

Меня Иван Чиминович сразу узнал и остановился в изрядном удивлении.

— Э-э-э, молодой человек, — погрозил он мне пальцем и дробненько засмеялся. — Епиходов же, правильно?

Я улыбнулся и кивнул.

— Епиходов Сергей Николаевич, — улыбка осветила его лицо полностью.

Я удивился и обрадовался:

— Вы меня знаете? Откуда?

— Ну, во-первых, как же не запомнить полного тезку покойного академика Епиходова? — хохотнул он. — Представляете, мы с ним были давние и непримиримые соперники и оппоненты. Но я вам скажу, работать с ним было чистое удовольствие. Умнейший человек. И честный. Кристальной честности и порядочности ученый. Наука потеряла многое с его кончиной. А во-вторых, ну как мне не запомнить человека, который так здорово провел операцию такого уровня на пациентке… забыл, как там ее зовут. Девочка, молодая такая…

— Лейла Хусаинова, — подсказал я, но Петров-Чхве отмахнулся от этого как от малосущественного.

— И что же привело вас сюда, в этот храм науки? — Глаза его стали похожи на щелочки, и от уголков веером разошлись лучики морщинок.

— Две вещи, — сказал я. — Если говорить кратко, то хожу по коридору и думаю, где бы распечатать несколько листочков программы исследований. Представляете, для своего научного руководителя экземпляр взял, а для заваспирантурой забыл, а ей тоже нужно сдать.

— Ну, я могу предложить вам у меня распечатать, — тонко улыбнулся Петров-Чхве и кивнул на дверь, которая была за моей спиной. — Вон он, мой кабинет. Временный пока, но чем богаты, тем и рады. Зато отдельный. Можно работать в тишине, и никто не мешает.

Он вошел в кабинет, открыв дверь, и жестом пригласил меня последовать за ним: на меня сразу же дохнуло до боли знакомым запахом старых книг, книжной пыли и канцелярского клея.

Помещение, в которое завел меня Чхве, было небольшим, довольно тесным, и при этом очень узким, но с несоразмерно высоким потолком, почти в три раза превышающим ширину самого кабинета. Кроме полок, которые высились практически до потолка, там стоял старинный письменный стол, еще явно дореволюционный, хаотично заваленный бумагами, колченогая тумбочка, на которой сиротливо приютился допотопный принтер, и монитор от компьютера, который стоял практически бочком, потому что нормально поставить его мешали книги и папки с документами. Я невольно хмыкнул: у меня, в принципе, тоже всегда был такой бардак на столе, и Белла постоянно меня за это ругала. Я опять вспомнил про Беллу и усилием воли отогнал наваждение — нужно собраться, а то что-то я стал ностальгировать слишком часто.

— Давайте свою флешку, — сказал Петров-Чхве и включил компьютер.

Я протянул флешку, хорошо, что у меня их было две: на одной только программа исследований, а на второй — все остальные документы, в том числе программа исследований, на всякий случай, потому что мало ли, чтобы не скопировали лишнего.

Пока документ распечатывался, а допотопный струйный принтер делал это донельзя медленно, со скрипом, периодически зажевывая листочки, Петров-Чхве пробежал взглядом программу на экране и уважительно покачал головой.

— Ничего себе, — удивленно сказал он, пожевав тонкими морщинистыми губами. — Значит, в своем диссертационном исследовании вы утверждаете, молодой человек, что если запустить у людей такую же генетическую предрасположенность к долголетию, как у долгожителей и у их потомков, то это позволит им избегать возрастных заболеваний? Сердечно-сосудистых, деменции и прочих радостей? И каким же образом вы собираетесь эти маркеры выявлять?

Он посмотрел на меня исподлобья, но во взгляде его сверкнул неподдельный энтузиазм.

— Долгожители, насколько удалось выяснить, демонстрируют значительно меньшую частоту вредоносных мутаций, — ответил я, стараясь говорить емко, потому что время поджимало. — Анализ на уровне генов уже выявил тридцать пять генов с пониженной частотой таких мутаций, четырнадцать подтверждены независимыми данными. Гены, связанные с метаболизмом гиалуроновой кислоты, митохондриальной трансляцией, посттрансляционной модификацией белков. Я намерен это углубить и довести до метаанализа.

— Чего? — возмущенно покачал головой Петров-Чхве. — Вы понимаете, Сергей, что это слишком фантастично? Метаанализы ваши — это все, простите, ерундистика. Мы, ученые, привыкли к традиционным методам, работаем по старинке, и ни один из этих методов себя еще не скомпрометировал. А вы предлагаете, по сути, профанацию.

Метаанализы — ерундистика? Я понял, что он меня прощупывает. Слишком уж весело поблескивали глазки-щелочки для человека, который якобы возмущен.

— Послушайте, — перебил я, невольно втягиваясь в спор, — я с вами абсолютно не согласен. Баобаб живет две тысячи лет, секвойядендрон — три тысячи, какой-нибудь дуб или олива может дотянуть и до двух. Это, конечно, растения, но ведь и среди животных разброс колоссальный. Черепаха спокойно живет полтора века. Мой попугай Пивасик, если его не перекармливать, может протянуть до ста лет. Как и слоны. Еще Мечников высчитал, что средняя продолжительность жизни человека должна составлять около ста пятидесяти лет, а академик Лазарев рассчитал на все сто восемьдесят. Вопрос не в том, возможно ли это в принципе, а в том, что именно мешает организму использовать свой ресурс до конца.

— М-да. — Петров-Чхве прищурился, посмотрел в потолок и вдруг процитировал наизусть: — Мафусаил жил девятьсот шестьдесят девять лет, Иаред — девятьсот шестьдесят два года, Ной — девятьсот пятьдесят, Адам — девятьсот тридцать, Сиф — девятьсот двенадцать, Каинан — девятьсот десять, Енос — девятьсот пять, Малелеил — восемьсот девяносто пять, Ламех — семьсот семьдесят семь, Енох — триста шестьдесят пять…

У меня от удивления, мягко говоря, отвисла челюсть.

— Да ладно! — вытаращился я.

Петров-Чхве дробненько засмеялся:

— Что, не ожидали от старичка такой памяти? Ладно, открою секрет: я утром лекцию по геронтологии студентам читал, не успел забыть.

Я рассмеялся, и что-то в этот момент между нами сдвинулось, потому что Петров-Чхве перестал играть в строгого экзаменатора, подвинул стул ближе и заговорил совсем другим тоном:

— Ладно, молодой человек. Баобабы и черепахи — это вы мне для первого курса рассказали, спасибо, зачет. А теперь давайте серьезно. Вот вы пишете в программе «сохранение функциональной активности» как основной конечный показатель. Не снижение заболеваемости, не смертность, а именно функцию. Почему?

Вопрос был точный, и я помолчал секунду, прикидывая, насколько можно раскрыться. Как-никак, в прошлой жизни мы с ним были непримиримыми оппонентами, и крови он мне попил изрядно. Но глаза у него горели тем самым живым огнем, который я за долгие годы научился отличать от показного интереса.

— Вся наша система здравоохранения по большому счету заточена под одну задачу: не дать человеку заболеть, а если заболел — вылечить, — начал я осторожно. — Но между «здоров» и «болен» есть огромная серая зона, где человек формально ничем не болеет, а делать то, что делал пять лет назад, уже не может. Ни выносливости прежней, ни скорости мышления, ни силы. Формально здоров, а фактически уже далеко не на пике.

— Ну, так это старение. — Петров-Чхве откинулся на стуле. — Что тут нового?

— Новое то, что это можно измерить. Не на глаз, не по самочувствию, а в конкретных цифрах, причем по каждой системе отдельно. Возьмите, к примеру, максимальное потребление кислорода. Пик приходится примерно на двадцать — двадцать пять лет, потом идет медленное снижение, после сорока оно ускоряется. Человек бегает, ездит на велосипеде, считает себя здоровым, но его аэробный потолок каждый год ниже на процент–полтора. Он этого, разумеется, не замечает, потому что на работу и обратно хватает. А потом — лестница на пятый этаж без лифта, он задыхается и удивляется.