Чокнуться можно! Том 3 (СИ) - Аржанов Алексей

— Я пойду к заведующему, разберусь с льготными препаратами, — предупредила Полина. — Если понадоблюсь — звоните.

— Иди-иди, — кивнул я. — Ты ещё не восстановилась, так что не перерабатывай. Геройство сейчас ни к чему.

Она ушла, а я остался наедине со своими мыслями. Пытался продумать хоть какой-то план действий. Понять, что за конфликт назрел внутри меня.

Так бы и просидел до вечера, если бы в дверь ординаторской не сунулся Бахаев.

Наш нарколог выглядел, как всегда, помятым. Хотя, учитывая, какой образ жизни он ведёт — ничего удивительного тут нет.

— Алексей, выручай, — затараторил он прямо с порога. — Тут дело такое. Мне сегодня надо пораньше свалить, обстоятельства кое-какие возникли… Понимаешь? А на вечер записан хроник, алкаш со стажем. Капельницу надо поставить, да пообщаться с этим товарищем. Не примешь за меня? У тебя ж язык подвешен, ты с такими умеешь…

Я повернул к нему голову.

И в этот момент что-то внутри меня загорелось. Такое ощущение, будто лёгкие обдало пламенем. Я ещё даже ничего ответить Бахаеву не успел, ни одной мысли толком не сформулировал. Но произошло то, чего я сам от себя не ожидал. Мой взгляд автоматически впился в Бахаева так, что тот осёкся на полуслове и попятился к двери.

Понятия не имею, что я сейчас за гримасу такую изобразил, но нарколога она до дрожи напугала.

— Ладно, ладно, — он поднял руки, будто сдаётся. Нервно рассмеялся. — Сам приму, чего ты так реагируешь! Как волк дикий, чесслово!

Он выскользнул за дверь и тут же прикрыл её за собой.

Вокруг повисла тяжёлая тишина, которую нарушало только моё надрывное дыхание. Сердце продолжает колотиться, а жар в груди всё ещё не спадает.

И что это сейчас, чёрт подери, было?

Почему я так на него посмотрел? Такое чувство, будто… Будто я был готов глотку ему перегрызть.

Я ведь на самом деле не злился на Бахаева. Мне не трудно принять его пьяницу. Я уже сто раз выручал коллег и сам часто получал от них помощь. Это — абсолютно нормальные отношение между коллегами в медицинской организации. У меня нет ни единой причины смотреть на него так, будто он какой-то предатель или враг народа!

Я чётко осознавал, что случилось несколько минут назад. В моём сознании появилась острая потребность. В тот миг, когда Бахаев попросил принять своего пациента, во мне проснулась жуткая звериная злоба. Желание не только отказать в помощи, но и раздавить коллегу. Поставить его место и показать, кто здесь хозяин.

И тут до меня наконец дошло.

Это ведь был не я.

Это снова ОН… Снова ЕГО повадки. Александр Борзов. Прежний хозяин этого тела. Уголовник, садист, и просто конченая сволочь, в чьей шкуре я живу в течение последнего года.

Я ведь чувствовал эти вспышки и раньше. Редко, на краю сознания, но всё же они проявлялись. Желание ударить, унизить, причинить боль возникали всегда, когда что-то шло вразрез с «понятиями» моего предшественника. Но я научился подавлять посылы его подсознания.

Однако сейчас воля этого давно ушедшего человека полезла из меня с удвоенной силой.

Я снова взглянул на системной сообщение.

/Источник сбоя: внутренний конфликт носителя./

Вот он… Тот самый конфликт. Вот о чём система твердила!

Видимо, когда я поднял совместимости почти до максимального значения, где-то в подсознании открылся канал. Путь прямо к обрывкам личности Борзова. И через него полезло то, что система всё это время старалась сдерживать. Очаг его памяти. Повадки, инстинкты и рефлексы уже погибшего человека.

Теперь понятно, почему совместимость застряла на субмаксимальной отметке и не достигла ста процентов.

Эта недостающая сотая процента — и есть Борзов. Система, добравшись до максимума, попыталась выскоблить прежнего владельца. Но это и стало её главной ошибкой. Она не справилась, надорвалась. А очаг от этой попытки, наоборот, проснулся и попёр наружу.

И больше всего эта ситуация меня напрягает тем, что я пока что понятия не имею, как с этим бороться. Это ведь не пациент, который пришёл ко мне на приём. На этот раз я должен справиться с самим собой. Враг сидит внутри меня. И он от меня неотделим.

Хотя… Нет уж. Я не сдамся. Никогда не сдавался и сейчас не позволю какому-то поганому уголовнику сожрать меня изнутри.

Я — психиатр. Если я умею вправлять чужие мозги, то справлюсь и с собственными. Главное, ни в коем случае не паниковать, и не сдаваться.

Я мысленно заговорил сам с собой, как заговорил бы с пациентом на приёме.

«Эта злость не твоя. Ты не желаешь зла Бахаеву. Ты, как и всегда, лечишь людей. Это твоё призвание — помогать людям. Злоба принадлежит не тебе, она чужая. Это отпечаток, остаточный признак старого хозяина тела. Назови его и отдели от себя».

Так, как я делал с женой Щербакова. Та же самая методика.

На пару секунд полегчало. Жар в груди притих.

Но это состояние продлилось недолго. Через несколько минут в голове промелькнула мысль, которую я сам лично не думал.

«А может, оно и к лучшему, что он просыпается? Может, хватит уже сюсюкаться со всеми подряд? Сколько можно прогибаться под заведующих, под коллег и пациентов. Нужно поставить всех этих людей на место. Так, как я это умею. Промыть им всем мозги — делов то!»

Я аж вздрогнул. Затряс головой.

Нет, стоп. Это снова его мысли!

Следующие двадцать минут я сидел и повторял про себя одни и те же предложения. Ковырялся в собственных мозгах и вычленял внедрённые мне устои.

В конце концов заметил, что сердцебиение замедлилось, а дыхание выровнялось. Я снова заглянул на показатели нейроинтерфейса.

/Стабилизация частичная./

/Прогнозируемое время до полного разрыва совместимости: до 00:00./

Полночь, значит…

Я лишь отсрочил неизбежное. Хорошо, можно считать это маленькой победой. Но расслабляться рано. Метод работает со скрипом, одними внутренними монологами я не обойдусь.

Только вот к концу дня всё кончится. Если я не разберусь с этим окончательно, в полночь система разорвёт совместимость, а дальше — два варианта. Либо я умру, либо растворюсь в остатках личности предшественника.

И, честно говоря, я не уверен, что второй вариант лучше первого.

Едва я немного отдышался, как зазвонил внутренний телефон. Я снял трубку.

— Алексей, ты? — голос Жарова звучал озадаченно. — Слушай, подойди в терапию, в стационар, а? Тут странная штука творится. Заведующая отделением не понимает, что происходит. Я, честно говоря, тоже. Глянь свежим глазом.

— Что опять у вас стряслось?

— На словах не объяснишь. Сам увидишь. Подойдёшь?

— Иду, — я с трудом сдержал чуждое мне раздражение, и положил трубку.

И снова в голове ядовитая мысль.

«Делать им нечего, дёргают по любому чиху, сами ни на что не способны, дармоеды…»

Я собрался с силами и зашагал в терапевтический корпус, на ходу продолжая внутреннюю борьбу. И с каждым шагом понимал, что держать оборону выходит всё труднее.

Жаров поджидал меня в коридоре.

— О, быстро ты, — он пожал мне руку. — Пойдём, покажу. Только тихо, не спугни.

— Кого не спугнуть-то? — не понял я.

Вместо ответа он поманил меня за собой и подвёл к застеклённой двери холла, где пациенты обычно коротали свободное время. Диванчики, пара столиков, телевизор под потолком, кадка с засохшим фикусом в углу.

За одним из столиков сидели две женщины.

— Вон те две, — шепнул Жаров. — Поступили позавчера, обе по терапии. Одна с обострением панкреатита, вторая с гипертоническим кризом. Обеим лет по сорок, вроде. Точно не больше! И вот уже второй день с ними чёрт-те что творится. Медсёстры жалуются, заведующая жалуется, а я, честно, даже подходить к ним опасаюсь. Глянь, ты по этой части спец.

Я присмотрелся.

/Сканирование. Объект 1./

/Аффект неустойчивый. Перепады настроения в течение суток: выраженные. Маркеры: ускорение речи, переоценка собственных возможностей, сниженная критика./