Пять секретов врача-попаданки (СИ) - Иконникова Ольга

— Да, ваше сиятельство, разумеется! — пролепетала я, еще не понимая, к чему он клонит.

— Тогда, может быть, вы поделитесь со мной своими секретами? Тем, что вы так старательно пытаетесь утаить, но что скрыть уже невозможно.

И снова я почувствовала страх. Мне очень хотелось рассказать ему обо всём! Но я не могла этого сделать! Просто не могла! Он всё равно бы мне не поверил.

Поэтому я просто покачала головой.

— Ну, нет, так нет, — Муромцев разочарованно вздохнул.

Он подозвал официанта, оплатил счет, и мы вышли на улицу. На извозчике мы добрались до вокзала, где, как я с удивлением узнала, нас уже ожидали.

Князь познакомил меня с отцом Андреем — духовником графа Туманского. Оказалось, что Муромцев приехал в Санкт-Петербург не только из-за меня, но и из-за него. Вернее, именно отправившись в столицу за священником, он и увидел меня, как я садилась в Павловске на поезд, а далее уже дошел за мной до академии. И пока ожидал меня там, отправил к отцу Андрею мальчишку-посыльного с запиской о встрече на вокзале.

— Но почему же вы не поехали за батюшкой в экипаже? — удивилась я. — Разве это не было бы удобнее?

— А это уже, Анна Михайловна, моя блажь, — улыбнулся старенький священник. — О прошлом разе с нами в дороге этакая неприятность произошла, что нынче я решительно настоял на поезде.

Все сорок пять минут пути мы провели в приятной беседе и решили, что я тоже отправлюсь к Туманским, чтобы проведать Георгия Николаевича. Я только попросила заехать сначала к Лариным, чтобы предупредить отца.

Глава 65

В Павловске нам всё равно пришлось воспользоваться экипажем, но прежде, чем сесть в него, батюшка осенил себя крестным знамением. Он всё еще прихрамывал после той аварии, и его беспокойство было вполне понятно.

Когда карета остановилась у нашего крыльца, папенька выбежал на улицу, и на лице его было явное беспокойство. Но стоило ему понять, что со мной всё в порядке, как он облегченно вздохнул.

Он попросил благословения у отца Андрея и получил его. Но даже после этого он выглядел немного растерянным. Как человек, которого что-то тревожит.

Я подумала, что мне стоит поговорить с ним вечером особо. Прежде я видела его таким только в первые дни после моего попадания сюда.

А вот Георгий Николаевич, хоть и не вставал еще с постели, выглядел прекрасно. И он был искренне рад видеть и меня, и отца Андрея. Я поздоровалась с ним, и мы с Муромцевым вышли, оставив его наедине с духовником.

Я познакомилась с одной из сиделок, которые меня тут заменяли. Это была уже немолодая и, как мне показалось, весьма компетентная женщина. Она произвела на меня хорошее впечатление, но я всё же ощутила что-то вроде укола ревности.

Вера Александровна потащила нас с Андреем Александровичем пить чай, сказав, что Таисье Савельевне сегодня особенно удались пироги со смородиной. Но попробовать их я не успела, потому что в столовую, неприлично запыхавшись, влетела Дашутка.

— Прощения прошу, ваши сиятельства! — выдохнула она, поклонившись господам. — Дозвольте Анну Михайловну вызвать!

— Да что случилось-то, Даша? — я тут же поднялась из-за стола.

— Так Терентий на чердак пошел за часами! Как у его сиятельства-то часы в спальне упали, так Татьяна Николаевна-то и сказала, что надо бы другие часы тудой принести. Токмо не такие большие, а те, которые на комод поставить можно. Вот и вспомнили, что на чердаке как раз такие были. А там чего только нету — и мебель всякая, и сундуки с одеждой, и картины, которым туточки на стенах места не нашлось, и рамы с выбитыми стеклами. Вот о стекло-то Терентий и порезался. Сидит сейчас там, а кровь-то из ноги хлещет!

У девочки были круглые от испуга глаза. Но прежде, чем пойти с ней на чердак, я зашла в комнату сиделки, чтобы взять хлорную известь и чистую ткань. Всё это незамедлительно нашлось, и поднялась по лестнице вслед за Дашуткой.

Слабый дневной свет едва пробивался сквозь запыленные полукруглые оконца, выхватывая из темноты залежи графского хлама. Воздух здесь был сухим, горячим от раскалившейся на солнце крыши.

Я осторожно обходила горы сломанных стульев, стараясь не наступить ни на стекло, ни на гвоздь. Терентий сидел прямо на пыльных досках, ухватившись за лодыжку. А рядом с ним из кучи старого тряпья торчала оконная рама в потрескавшейся краске. Один из ромбовидных осколков стекла лежал чуть поодаль, измазанный кровью.

— Экая нелепость, Анна Михайловна… — прохрипел Терентий, пытаясь сквозь зубы втянуть воздух. — Не заметил в потемках.

Я рванула ткань его штанов, но она оказалась слишком плотной и мне не поддалась.

— Давайте, барышня, я сам. Мне-то сподручнее.

Стекло рассекло кожу, и из глубокого пореза выходила кровь.

— Даша, посвети тут! — скомандовала я. — А ты, Терентий, терпи. Но кричать можешь.

Я плеснула жидкость в зияющую рану. Лакей дернулся, лицо его покрылось испариной, но он лишь глухо замычал, сжав редкие зубы до хруста.

Убедившись, что осколков внутри не было, я стала перевязывать рану куском белой холстины. Слой за слоем ткань ложилась вокруг лодыжки, перекрещивалась на подъеме ноги и плотно прижимала края раны друг к другу, останавливая кровотечение. Я разорвала конец ткани надвое и закрепила ее аккуратным узлом.

— Сапог не надевай. Ходи потихоньку. И никакой работы в ближайшие три дня. Я согласую это с его сиятельством. Не вздумай ослушаться. И если жар начнется, немедленно кого-нибудь отправляй ко мне или той сиделке, которая будет дежурить у его сиятельства. А ты, Дарья, напои его сейчас крепким чаем.

Терентий стал спускаться вниз, опираясь на руку Дашутки. А я, чтобы не мешать им, осталась на чердаке и огляделась.

Царивший тут полумрак рассекал только пучок света, падавший из полукруглого окна, и в этом пучке медленно кружились потревоженные пылинки. Уже направляясь к лестнице, я случайно задела подолом старую картину, что стояла лицом к стене. Картина упала, и я стала ее поднимать.

Широкая багетная рама, прежде, должно быть, сиявшая позолотой, потемнела от времени. Но сейчас я смотрела не на нее, а на саму картину. Это был портрет женщины, чье сходство со старым графом не оставляло сомнений в их родстве. И поскольку это была не Татьяна Николаевна, я сделала вывод, что на нём была изображена их старшая сестра Арина.

Женщина на портрете сидела вполоборота на фоне темного бархатного занавеса. На ней было платье из атласа цвета блеклой розы с завышенной талии по моде того времени, а шею украшала нить крупного жемчуга.

Интересно, почему картину не повесили в одной комнат дома, а отправили сюда? Возможно, потому что художник оказался слишком правдив и не пожелал изобразить женщину так, как ей того бы хотелось? На холсте у нее было какое-то хищное и весьма неприятное выражение лица.

И уже когда я собиралась вернуть портрет на место, мой взгляд упал на руку изображенной на нем дамы. И меня будто обдало чем-то холодным.

На безымянном пальце Арины Николаевны было то самое кольцо, которым однажды хвасталась другая Арина.

Глава 66

Когда я вернулась в столовую залу, Веры Александровны там уже не было. А вот ее брат всё еще сидел за столом с газетой в руках. И по моему изменившемуся лицу он сразу понял, что что-то случилось.

— Неужели рана Терентия оказалась опасней, чем вы подумали изначально? — спросил он. — Я поднимался на чердак, но понял, что моя помощь не требуется, и не стал вам мешать.

Я покачала головой. Нет, дело было не в Терентии.

— Андрей Александрович, вы помните, как выглядело то кольцо, которое нашли в вашей комнате?

Я не была уверена в своей правоте. Как я и говорила раньше Ермолову, я видела кольцо Арины всего один раз. И в самом кольце не было чего-то уникального, что позволило бы однозначно сказать, что на картине было изображено именно оно. И всё же, когда я увидела его на руке изображенной на портрете женщины, я сразу подумала, что именно оно.