Вечно молодой (СИ) - Ромов Дмитрий

Апартаменты Иды, судя по сообщению Крапивина, находились на третьем этаже. Поэтому, не дожидаясь, что из одной из комнат появится ещё кто-нибудь, я двинулся выше. Здесь было три двери. Подойдя к каждой из них, я прислушался, но понять, что к чему, не смог. Вроде за одной кто-то говорил… Может быть, телевизор…

Достав телефон, я отправил сообщение Крапивину:

«Я НА 3 ЭТАЖЕ. КАКАЯ КОМНАТА?»

Какое-то время ничего не происходило. А потом дверь, за которой, как мне показалось, были слышны голоса, открылась. И на пороге появился Крапивин. Улыбающийся, довольный и похожий на гестаповского палача из советского кинофильма.

На нём была рубашка с закатанными рукавами, расстёгнутая чуть ли не до пупа. Я заметил на ней несколько бурых пятен. Лицо казалось утомлённым, но довольным. Вид его мне не понравился, и мышь под сердцем заволновалась ещё сильнее, начала недовольно царапаться, не находя себе места.

— Какие люди, — негромко воскликнул Крапивин и, отступив назад, махнул мне рукой и пригласил войти.

Я покачал головой, жалея, что согласился на эту авантюру, но отступать, как в анекдоте про Василия Ивановича, было уже поздно, поэтому я перешагнул через порог и закрыл за собой дверь.

— Мы же договаривались встретиться в баре, — не сумев скрыть раздражения, сказал я. — Почему ты не дождался?

Он посмотрел на меня и разулыбался, будто смотрел на капризного ребёнка, пытавшегося качать права. Как любящий папочка, бляха.

— На то есть сразу несколько причин, — сказал он таким тоном, будто разговаривал с умалишённым. — Во-первых, мне не терпелось встретиться с этой беглянкой, а во-вторых, я подумал, а вдруг ты уже не придёшь?

— С хера ли это я не приду, если мы договорились?

— Да кто тебя знает, — пожал он плечами. — Обстоятельства же бывают разными. Да и какая разница, бро? Ты что, боишься, что тебе не достанется вкусненького? Не волнуйся, всё самое вкусное ещё только начинается. Ты успеешь получить удовольствие, а если повезёт, то и необходимую нам информацию и даже материалы. Ну заходи, заходи. Не стой, как чужой. Сказал бы спасибо, что всё самое трудное я взял на себя.

Я стиснул зубы и ничего не ответил, хотя в этот момент очень хотел хорошенько двинуть этому мудаку. Из прихожей мы вошли в довольно просторную комнату, и я остановился как вкопанный. Даже мышь замерла, прекратив терзать мои внутренности…

Комната была обставлена в традиционном стиле, с грубой деревянной мебелью, тяжёлыми портьерами, большим кожаным диваном, гравюрами с изображением османских побед. Пахло тяжёлым, пряным и сладким парфюмом в восточном стиле.

Но поразило меня, разумеется, не это. Поразило меня большое массивное деревянное кресло, стоявшее в центре комнаты. На кресле сидела Ида, хотя узнать её было не так уж и просто.

Её голые руки были примотаны серым строительным скотчем к деревянным подлокотникам, а ноги в красных босоножках со стразами — к резным ножкам кресла. На Иде было надето красное платье, порванное на шее и груди. Подол платья был тоже надорван и задран, оголяя мускулистые ноги с крупными напряжёнными венами. Кожа выглядела дряблой и немолодой. На руках, и на ногах виднелись небольшие порезы, проколы и кровоподтёки. Кровоподтёки были и на лице. Под носом засохла кровь, и вокруг рта тоже.

Ида замычала, увидев меня, задёргалась в кресле, замотала головой. Но сказать она ничего не могла, даже громко закричать была не в состоянии, потому что во рту у неё находился красный резиновый мячик. Примерно такой же, как был у Марселласа Уоллеса из «Криминального чтива». Мячик для садомазохистских забав был прикреплён к кожаному ремешку, идущему через затылок и сидел очень плотно.

— Какого хрена! — воскликнул я, с гневом глядя на Крапивина.

Урод! Я ведь припёрся сюда именно для того, чтобы предотвратить такую хрень. И ещё, чтобы он не смог завладеть уликами против меня…

— Не ссы, — весело расхохотался он и всплеснул руками. — Никаких камер здесь нет. Я их все вырубил. Зашёл в аппаратную, вырубил электричество и забрал все жёсткие диски. Так что теперь все записи с камер этого борделя находятся вон там.

Он кивнул на алюминиевый чемоданчик, лежавший на диване.

— Где-то и когда-то я уже слышал про то, что все камеры выведены из строя, — кивнул я, рассматривая сувенирные кинжалы, разложенные на журнальном столике рядом с Идой.

— Перестань ворчать, как старый дед. Ты же молодой парень, пацан. Представь, что мы с тобой получим массу невероятных эмоций, просматривая эти архивы.

— Скажи лучше, что ты узнал по нашему делу? — спросил я и посмотрел в испуганные глаза Иды.

— Пока эта старая сука не хочет говорить, — ответил Крапивин и, взглянув на Иду, плотоядно улыбнулся. — Строит из себя партизанку, сучка. Да только она нихера не партизанка, а куртизанка.

Он заржал.

— А как она, по-твоему, что-то скажет, если у неё кляп во рту? — спросил я, прищурившись.

— О… действительно… — хмыкнул он. — Так пусть кивнёт, когда будет готова говорить. Кивни, Ида!

Ида неистово закивала головой.

— Видишь? — ухмыльнулся Крапивин. — Отказывается, упёртая, упоротая тварь. Не желает сотрудничать по-хорошему.

Он размахнулся и со всей силы залепил ей пощёчину. Ида дёрнулась, голова её откинулась, из носа потекла кровь. Она завыла.

— Ты чё творишь⁈ — повысил я голос. — У тебя крыша поехала⁈

— Брат, — с лёгким укором сказал Крапивин и покачал головой. — Разве можно родному человеку, единокровному, практически, говорить такие жёсткие слова? Эта лживая сука уже десять раз обещала всё рассказать и продолжает нести всякую херню. А теперь ещё и ппытается вбить между нами клин. Будь бдительным, не дай себя разжалобить и отыметь. А то будет мучительно больно и стыдно. У неё наши жизни спрятаны в яйце Кащея. Ты скажешь мне, Ида, дорогая? Мне очень нужны материалы, а тебе очень нужна твоя жизнь, как я думаю.

Крапивин наклонился над ней, опершись руками себе в колени. Ида снова замычала и снова начала кивать головой.

— Ну ладно. Даю тебе последнюю… Нет, хорошо, предпоследнюю попытку, — добродушно сказал ей Крапивин и подмигнул. — Ну а потом не взыщи, я тебя урою. Ты готова говорить?

Она кивнула.

— Точно готова?

Она кивнула трижды.

— Ну хорошо, — сказал он со вздохом и протянул руки к ремню, застёгнутому на её затылке. — Если закричишь, моя дорогая, я выбью тебе все зубы. Я сделаю так, что ты будешь молить меня о смерти, но моё милосердие не прольётся на тебя. Ты точно всё понимаешь?

Ида снова кивнула, Крапивин расстегнул ремень и вынул мячик из её рта. Ида помотала головой, облизала пересохшие губы, закрыла рот, зажмурилась, бедная.

— Мне… — едва шевеля языком, сказала она, — мне…

— Чего тебе⁈

— Дай… мне воды… — с большим трудом выговорила она. — Воды… Я всё отдам… Но мне нужны гарантии, что ты меня не…

Она не договорила, в этот момент произошло что-то неожиданное. Раздался щелчок, и из прихожей донёсся звук шагов. Я резко обернулся и услышал голос.

— Ида Марковна, вы здесь?

Голос был девичьим. В тот же миг на пороге комнаты появилась и сама девица. На каблуках, в коротком платье, с чёрными нарисованными бровями, пухлыми, накачанными и ярко накрашенными губами. Она вошла в комнату и замерла, потеряв дар речи от увиденной картины.

21. Не стоит бояться

Жизнь, конечно, штука непредсказуемая. И полная неожиданностей. Но, если говорить честно, положа руку на сердце, то хотелось бы, чтобы эти неожиданности хотя бы изредка чередовались. Чтобы порой возникали и приятные тоже. Пусть даже на три неприятных одна приятная, и то был бы хлеб.

Ну вот что теперь было делать с этой губастой и грудастой красоткой? Ну нахрена она припёрлась сюда?

— Отвернись! — резко бросил я, прикрывая лицо рукой.

Но она стояла и хлопала длинными, как у коровушки, ресницами.

— Твою мать! — прорычал я. — Отвернись!

Но было уже поздно.