Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

В четверг, перед моей повесткой, к Горбунову пришла Нина Фёдоровна Тарасова, Пролетарская, двенадцать. Она принесла бумагу, подписанную двадцатью шестью родителями, и бумага была составлена так, как умела только она: три абзаца, ни одного лишнего слова, ни одного слова неправды. Дети посещают воскресные сеансы четыре месяца. Плата символическая, для взрослых бесплатно. Успеваемость не снизилась, случаев правонарушений во дворе не отмечено, список прилагается. Женщина, чьё заявление в октябре чуть не закрыло меня, теперь тем же почерком и в том же жанре меня открывала обратно — и я оценил симметрию.

Про остальное я узнавал случайно и по частям. Что Гриша, вызванный «для беседы», на все вопросы отвечал «конкурент, отношений не имеем, аппаратура у него барахло» — и это была лучшая характеристика, какую Гриша мог мне выдать, не соврав ни слова. Что Палыч на той же беседе развёл руками: «Какие кассеты? Я зубной техник». Что инспекторша из финотдела, когда к ней пришли сверять, сухо подтвердила: гражданин Фомин обратился за разъяснениями ещё в апреле, заявление подал четвёртого мая в девять ноль пять, первым в городе, — и от себя добавила, что ей бы таких аккуратных побольше. Что Вадим Геннадьевич, узнав об изъятии, позвонил куда-то по вертушке и произнёс фразу, которую мне потом передали дословно и которой я наслаждался, как музыкой: «Товарищи, вы там определитесь: у нас молодёжная инициатива или у нас состав? А то у меня это в докладе на бюро, мне переписывать?»

Каждый из них приходил со своим жанром: тётя Валя — с актами, старик — с планом, Тарасова — с подписями, Гриша — с враньём, в котором не было ни слова лжи, комсомол — с докладом. Никто ни с кем не сговаривался, я знал это точно, потому что сговориться они не могли физически: половина из них друг друга не переносила.

В среду же, в самую глухую точку недели, почта принесла письмо от Кэндзи.

Кэндзи писал по-русски, старательно, с падежами, поставленными как стулья после чужого сеанса — почти на место: он сдал сессию, он купил билет, он приезжает двадцать девятого мая, на два дня, поездом. «Я весь ждал этого. Покажи мне твой зал, который получше. И покажи людям кино, ты обещал. Я привезу ещё одну, мама прислала, тоже без перевода, но ты же не переводишь то, что не надо переводить».

Я прочёл это, сидя в комнате, где из аппаратуры оставались двадцать восемь стульев и ведро с песком. Зала «получше» у меня не было. Зала «похуже» у меня в тот момент тоже не было — был угол с четырьмя вмятинами в полу, где неделю назад стояла подставка.

До двадцать девятого оставалось три недели. Я положил письмо в тетрадь, между левой страницей и правой, — по месту оно было ровно посередине.

Беседа с Горбуновым заняла час десять.

Он не давил. Он работал устало и грамотно: раскладывал передо мной сигнал, эпизод за эпизодом, и смотрел, где я начну врать. Сигнал был анонимный, отпечатан на машинке, и человек, писавший его, знал про салон много — но врал в двух местах, и оба места я отметил про себя ещё на первом чтении: «систематическая демонстрация порнографических фильмов в ночное время» и «выручка до трёхсот рублей за вечер».

Порнографии у меня не было ни метра — это подтвердила экспертиза, на которую у Горбунова ушли, подозреваю, лучшие кадры: кто-то по службе отсмотрел «Дамбо», «Есению», кота с мышью и кино про собаку. А триста рублей за вечер были не завышенной оценкой моей кассы. Это была смета. Так считает человек, который прикидывал этот бизнес для себя — с ночными сеансами и «снабжением».

Автор сигнала описал не мой салон. Автор описал свой, который у него не получился.

Говорить этого Горбунову я не стал — «сам ничего не начинай», сказано было ясно. Я вообще говорил мало, медленно и только то, что было в бумагах: кинолекторий, детские сеансы, шефская работа, заявление от четвёртого мая. Про полтора рубля Горбунов спросил трижды, тремя разными способами. Трижды я отвечал одинаково: добровольные взносы зрителей на чай и хозяйственные нужды учёту не подлежат.

На пятьдесят восьмой минуте Горбунов закрыл папку, снял очки и спросил без протокола — вторым голосом, человеческим, которым спрашивал про Наташу:

— Слушай, Фомин. Я в органах с шестьдесят девятого. Я цеховиков брал, я валютчиков брал. Я таких, как ты, знаешь сколько оформил? — Он показал на палец. — Вот с такой картотекой. А теперь мне спускают: разъяснять гражданам положения закона об индивидуальной трудовой деятельности. Разъ-яс-нять. — Он посмотрел в окно, где над площадью обвисал недоснятый первомайский кумач. — Ты же головой соображаешь, по бумагам видно. Вот и скажи мне: это всё — насовсем? Или как с нэпом?

Я посмотрел на него и на секунду испытал искушение, знакомое по каждому разговору этой жизни: сказать. Про кооперативы через год. Про то, где будет его контора через пять лет и как будет называться то, что придёт на её место. Про то, кем станут люди из его картотеки — половина сядет, а вторая половина будет заседать.

— Насовсем не бывает ничего, товарищ капитан, — сказал я. — Но на наш с вами век хватит.

Горбунов хмыкнул, надел очки и стал писать. Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела я получил через неделю: за отсутствием состава — свидетелей выручки не нашлось, порнографии не обнаружено, а деятельность гражданина Фомина «носила характер культурно-просветительной работы, осуществляемой с ведома жилищно-эксплуатационной организации». Аппаратуру возвращали со склада три дня, «Рубин» — четыре, потому что за него ОБХСС и горбытуправление успели завести переписку, и переписка не хотела умирать.

Кассеты вернули все до одной. «Наташе не давать» лежала в коробке сверху, и мне было мучительно интересно, отсматривали ли её, но спрашивать в этом здании я не стал бы и под протокол.

Салон открылся в пятницу пятнадцатого — в день, когда инспекторша выдала мне регистрационное удостоверение номер ноль ноль один, бланк которого всё-таки спустили. Я повесил его в рамке у входа, рядом со схемой прохода.

Аншлаг в тот вечер был такой, какого не делала ни одна премьера за полгода. Город пришёл проверить, что я цел, потрогать рамку и посмотреть кино с человеком, про которого «было, а ему ничего». Пришлось ставить приставные, потом пускать стоя, потом Юрка вывесил на дверь табличку «Билетов нет» — первую в истории заведения.

Лучшую рекламную кампанию моего предприятия бесплатно провёл отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.

Я стоял у аппарата, вёл зал и поглядывал на стоящий на подоконнике термос — клетчатый, китайский, с пробкой на цепочке. Ира принесла его во вторник, в самый глухой день, когда в пустом углу ещё не было аппаратуры и никто не знал, чем кончится. Вошла, поставила его на подоконник, на старое место, сказала: «Чай кончится — скажете» — и ушла на смену.

Термос стоял. Прочее прикладывалось.

Глава 28

Зал «получше этого» я обещал Кэндзи в ноябре, в общежитии на Ленинских горах, легко и на выдохе, как обещают через полгода. Теперь до двадцать девятого мая оставалось три недели, и я провёл ревизию обещанного.

Вариантов в городе было четыре. ДК — но у Маргариты Ивановны на май стояли два смотра художественной самодеятельности и выпускные, и большой зал ДК не отдали бы мне даже под съезд. Дом офицеров — чужой гарнизонный устав, куда со своим кино не ходят. Горком — «посоветуемся», а советоваться они будут дольше, чем едет поезд из Москвы. И «Родина».

В «Родине» был малый зал. Я знал его давно — мимо него меня водили к каморке старика: шестьдесят четыре места, откидные кресла, настоящий экран, настоящая, пусть и осыпавшаяся, звукоизоляция на стенах. Использовался он по назначению последний раз при прошлом директоре: с тех пор там проводили собрания коллектива, хранили фанерных матросов с довоенной афиши и однажды, судя по запаху, сушили половики.

Зал стоял мёртвый посреди умирающего кинотеатра, как исправный мотор на списанном корабле. А у меня было регистрационное удостоверение номер ноль ноль один, аппаратура, репертуар, голос — и не было шестидесяти четырёх кресел с экраном.