Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Жанна не переменилась в лице ни на волос. Она посмотрела на меня три секунды — не обиженно, а уточняюще, как смотрят на бланк, где неразборчиво написан пункт назначения, — потом достала из сумки форму для пирога, поставила её на крайнее кресло и открыла свою книжечку. Что-то вычеркнула. Что-то, кажется, вписала.

— Поняла вас, — сказала она ровно. — Это вы зря при коллективе, конечно, но я не в обиде: у вас объект сдаётся, все на нервах. Формочку маме верните, она про неё спросит. До свидания.

И вышла — не убежала, вышла, ровным шагом человека, у которого в шесть смена и по дороге ещё сберкасса.

Я стоял посреди зала с чувством, которого не мог назвать. К драме я был готов — драму я репетировал про себя с апреля, во всех вариантах, от слёз до матери. К пометке в книжечке я готов не был. Десять лет той жизни, свадьба, кредиты, молчание на кухне — всё это сейчас уложилось в одну вычеркнутую строку между сберкассой и сменой, и оскорблённым из зала вышел не тот, кто должен был.

Работа возобновилась сама, без команды. Минут через десять Ира, проходя мимо с ведром, сказала — не мне, воде в ведре, тихо и сухо:

— Зря вы так. При людях-то. Она же вам ничего не сделала.

— Она… — начал я и обнаружил, что продолжения нет.

Рассказать, что она мне сделала, было невозможно: всё, что она мне сделала, она сделает через восемь лет, в другой жизни, другому человеку, и не сделает уже никогда.

— Не сделала, — согласился я.

— Вот и я говорю, — сказала Ира и понесла ведро дальше.

Из всех выговоров, полученных мною за две жизни, этот был самым коротким и подействовал сильнее всех.

Домой я в тот вечер шёл, как на вторую смену, и не ошибся.

Скорость, с которой информация пересекала этот город, я изучал с октября и считал, что изучил. Я ошибался. Между четырьмя часами дня, когда в малом зале прозвучало «уходи», и восемью, когда я открыл дверь квартиры, прошло четыре часа, из которых баба Шура, судя по всему, потратила на доставку не больше одного.

Мать сидела на кухне и встретила меня классикой:

— Явился. Садись, жених.

Я сел, поставив форму на стол.

— При всём народе, — начала она без разгона. — При посторонних людях. Девушке, которая к тебе со всей душой и с формой. Королёвой Зинаиды дочке. Ты мне одно скажи: я теперь Зинаиде что говорить должна? Мы с ней в очереди четыре месяца отстояли. На ковры.

— Скажи, что жених оказался с браком.

— С каким ещё браком?

— Со скрытым дефектом, — сказал я. — Снаружи не видно, при приёмке не выявляется, проявляется в эксплуатации. Такое ведь бывает?

Мать посмотрела на меня долгим взглядом мастера ОТК, у которого двадцать лет пытаются протащить через контроль что-нибудь эдакое.

— Бывает, — признала она. — На такое рекламацию пишут. — Она подвинула мне чашку, что означало смягчение приговора. — Ладно. Зинаиде я скажу, ей и самой этот твой видик поперёк горла, ей лейтенант из военкомата нравился всегда, это Жанночка сама тебя выбрала, по способностям. — Мать помолчала и добавила другим голосом, без комиссии: — Только ты мне вот что объясни. Девка ведь хорошая. Работящая, непьющая, хозяйственная. Все при ней. Чем она тебе не подошла — я же вижу, ты не выдумываешь, ты знаешь чем. Откуда?

Вопрос был лучший из всех, что мне задавали в этой жизни, включая вопросы капитана Горбунова. И, как на лучшие вопросы этой жизни, отвечать на него было нельзя.

— Проживёт без меня — счастливее будет, — сказал я. — Поверь на слово.

— На слово, — проворчала мать, убирая форму в шкаф. — Всё у тебя на слово… — И уже из-за дверцы, спиной ко мне, невзначай, тоном, каким спрашивают про погоду: — А кассирша-то твоя как? С «Родины» которая. С термосом ходит.

— Мам.

— Молчу, — сказала мать с удовлетворением человека, получившего полный ответ, и закрыла шкаф.

Двор знал про меня больше, чем я успевал прожить. С этим надо было не бороться, а работать, — и я отметил себе, что лучшая разведсеть города состоит из женщин старше пятидесяти и работает без выходных.

Сеть на легализацию отреагировала по-своему.

Палыч, узнав, что я теперь «при кинотеатре», позвонил из своей поликлиники тёте Вале — телефона у меня по-прежнему не было — и передал через неё две фразы: первая — «продался», вторая — «а в малый зал по средам пускать будет?» Обе фразы тётя Валя доставила с комментарием, что зубному она бы не доверяла и зубы.

Гриша отреагировал практичнее: приехал, обошёл малый зал по периметру, потрогал кресла, экран, посмотрел на кассу с ведомостью и сказал с тоской человека, заглянувшего в собственное несбывшееся:

— Билеты настоящие… — А потом, шёпотом: — Слышь. А эти, с того берега, сюда уже не сунутся, да? Тут же государственное.

— Тут государственное, — подтвердил я.

— Везучий ты, — вздохнул Гриша, и я не стал ему объяснять, сколько недель строится везение.

Видеолекторий кинотеатра «Родина» открылся во вторник, и открылся Бергманом.

«Земляничную поляну» добыл Рома — я заказал её ещё в апреле, в снисходительном ответ на «достанете», и Рома искал месяц, ворча, что серьёзные люди про такое не просят, а нашёл, как всегда, у несерьёзных: запись с финского эфира, с субтитрами, копия вторая. Старик принял кассету в каморке, повертел, посмотрел на свет, как смотрят вексель.

— С этой картины я начинал, — сказал он. — Пятьдесят седьмой год, программа недели шведского фильма. — И, помолчав: — Посмотрим, что вы с ней сделали за тридцать лет.

Что мы с ней сделали, выяснилось в семь вечера: пятьдесят восемь человек в малом зале, его четверговая восьмёрка в полном составе, мои клубные, учительницы, врач, Толик, приехавший через весь город и севший на своё — крайнее, у прохода — место, и одиннадцать человек совершенно новых, пришедших по объявлению. Старик говорил вступительное слово девять минут, и я, стоя у аппарата, впервые слышал, как он говорит с настоящей акустикой: малый зал брал его негромкий голос и разносил по рядам, как разносил когда-то плёночный звук.

Билеты продавала Ира. Из своего окошка, слева, настоящие, с серией и контролем, по пятьдесят копеек, с ведомостью. В половине седьмого я вышел на крыльцо и посмотрел на кассу кинотеатра «Родина» снаружи, из очереди, с того места, где стоял в октябре, в первый день этой жизни, двадцать шестым.

Очередь стояла в тридцать один человек. Я пересчитал дважды.

А на стекле кассы, рядом со старым листком про киноклуб, висел новый — расписание видеолектория на июнь, вторник, пятница, суббота, начало в девятнадцать ноль-ноль. Писал его Аркадий Ильич, сам, вчера, при мне: чернилами, с нажимом, аккуратным старым почерком, который я узнал в этом городе раньше всех остальных почерков.

Подполье кончилось буднично, как и положено подполью: бумагой в стопке, четвёртой сверху.

До приезда Кэндзи оставалось девять дней, и зал «получше» у меня теперь был. Оставалось выполнить вторую половину обещания — ту, которая давалась легко.

Глава 29

Лесков приехал ко мне за четыре дня до Кэндзи, по цепочке, заложенной ещё в феврале: баба Шура вышла на Клавдию из восьмой квартиры, Клавдия — на невестку, невестка — на женщину из букинистического, а женщина из букинистического, как выяснилось, ничего не продавала, а только знала, у кого стоит.

Стояло у её сестры. Собрание сочинений в одиннадцати томах, пятьдесят шестого года, по подписке, в серванте за стеклом, между хрусталём и фарфоровой балериной. Корешки были целые, как у новых. Открывали, по словам хозяйки, дважды: когда получили — посмотреть портрет, и в семьдесят девятом, когда искали, куда муж спрятал премию.

Денег за Лескова не взяли. Взяли то, что в этом городе к лету стоило дороже денег: сестра букинистки хотела на женский сеанс «Есению», и не как все, по записи в блокнотике Нины Фёдоровны, а с гарантией и с подругой, во втором ряду.

Ассан в своём коридоре был прав: рубль — это очередь. Второй ряд на «Есению» очередью не был.