Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

Одиннадцать томов я нёс домой в двух авоськах, и авоськи резали пальцы. Мать встретила меня в прихожей, заглянула в верхнюю, прочла на корешке фамилию и посмотрела на меня с новым подозрением:

— Это ещё зачем?

— Японцу.

— Японцу, — повторила мать тоном, которым когда-то возвращала мне «разберусь» и уточнила уже деловито: — Японец в субботу к обеду будет?

— Будет.

— Тогда я тесто в пятницу ставлю, — сказала мать и ушла на кухню, оставив меня с одиннадцатью томами и пониманием, что пирог с капустой в этом доме за месяц пекли трижды, и каждый раз по делу.

Долг Петровичу я закрыл в среду, и закрыл его не я.

Семь месяцев я искал «Экипаж». Искал через Славика, через Любу, через Рому, через Эдика у «России» в те времена, когда Эдик ещё был у «России». Весь чёрный рынок видеокассет от Москвы до Урала, прошедший через мои руки, мог предложить мне «Коммандо» в любом поколении, «Челюсти» на трёх языках и кино про собаку — но не советский фильм семьдесят девятого года, который видела вся страна. Советское кино на кассеты не писали: зачем, если оно и так идёт в «Родине» по пятьдесят копеек? А в «Родине» оно не шло, потому что открутилось уже в семьдесят девятом.

Я пожаловался на это Аркадию Ильичу в понедельник, мимоходом, между делами.

Старик снял трубку телефона — у него в каморке был телефон, внутренний, с выходом в город через коммутатор, — набрал номер по памяти и сказал три фразы:

— Галина Степановна, добрый день. Аркадий. «Экипаж», Митта, две серии, копию на среду в малый зал «Родины», заявка письмом завтра. Спасибо, и Павлику поклон.

Он положил трубку. Весь разговор занял тридцать секунд.

— Облкинопрокат, — пояснил он, увидев моё лицо. — Фильмофонд. У них там всё, молодой человек, всё, что снято в этой стране с двадцатых годов. Лежит на полках в жестяных коробках и ждёт, пока кто-нибудь догадается попросить.

Семь месяцев я искал по подпольным каналам то, что лежало на государственной полке в сорока километрах от меня и выдавалось по телефонному звонку. В той жизни у меня был отдел закупок из девяти человек. Ни один из них, я уверен, не догадался бы тоже.

В среду в малом зале стоял машзавод. Не весь — участок комплектации и половина кузнечного, человек пятьдесят, пришедших со второй смены по моему личному приглашению, переданному через Толика. Петрович сел в первый ряд, в середину, с той же пустой авоськой, с которой провожал меня от проходной в октябре, и за три часа двух серий не шевельнулся ни разу. Кузнечный на пожаре в самолёте взвыл так, что Аркадий Ильич выглянул из будки киномеханика — проверить, цела ли плёнка.

После сеанса Петрович задержался у выхода, дождался, пока я подойду, и сказал одно слово:

— Был.

Кивнул — как тогда, у вертушки, как расписался, — и пошёл к остановке.

Я вычеркнул в тетради строку, которая висела на правой странице с октября.

Кэндзи приехал в пятницу, двадцать девятого, одиннадцатичасовым московским, в пятом вагоне, — поезд уходил из Москвы по чётным, и двадцать восьмое как раз было чётным.

Я стоял на перроне с шести утра, потому что поезд приходил в шесть сорок, а за две жизни я так и не научился приходить на вокзал к прибытию. Поезд пришёл в шесть пятьдесят восемь. Из тамбура пятого вагона первой, как всегда, высунулась Люба, увидела меня и сообщила вместо приветствия:

— Твой, что ль? В очках?

— Мой.

— Всю дорогу мне окна протирал, — сказала Люба с интонацией, в которой ужас мешался с уважением. — Газетой. Я говорю: сынок, не надо, у меня тряпка есть. А он говорит: газетой лучше. Я потом проверила — лучше. Вот что это такое, а?

Ответить мне было нечего.

Кэндзи вышел следом — в том же свитере под горло, с чемоданом, аккуратным, как его кассеты, и с лицом человека, который всю ночь не спал не от неудобства, а от событий.

— Здравствуйте, — сказал он, как на экзамене, и тут же, без перехода, потому что не мог держать это в себе дольше: — Вы знаете? На Красную площадь сел самолёт.

— Сел, — кивнул я.

— Вы знаете? — Кэндзи удивился. — Об этом не было в газетах. Об этом говорили на вокзале. Шёпотом. Немецкий мальчик, один, на маленьком самолёте. Прямо у собора. — Он снял очки и протёр их свитером. — Это правда или это… фольклор?

— Правда.

Я знал, что это правда, лучше, чем кто-либо в этом поезде, включая машиниста. Я знал, что сел он вчера вечером, что звали его Матиас, что ему было девятнадцать лет и что через три дня за этого мальчика снимут министра обороны. Об этом я, конечно, не сказал. Сказал только, что правда, и Кэндзи посмотрел на меня тем же взглядом, каким смотрел в общежитии, когда я понимал мультипликацию без языка.

В город мы ехали на трамвае, и Кэндзи смотрел в окно так, как смотрят в первый раз на страну, которую два года изучал по Лескову: жадно и с поправками.

— Это похоже, — сказал он наконец, провожая глазами дровяные сараи. — Очень похоже на книги. Только книги грязнее.

Весь следующий день я водил его по городу, как водят инвестора по объекту, и Кэндзи оказался лучшим инвестором в моей практике: он ничего не хотел купить и всё хотел понять.

Сначала — красный уголок. Он постоял у двери, посмотрел на двадцать восемь стульев, на разметку прохода мелом, на ведро с песком, на стену с детскими рисунками — нитка к июню шла уже в пять рядов, и на двух рисунках из последних, я видел, была нарисована девочка в синем, которую эти дети ещё не видели, но о которой им рассказал Витя Тарасов, подслушавший наш разговор со стариком. Кэндзи долго смотрел на эти два рисунка.

— Вы им рассказывали?

— Нет. Слух.

— Слух, — повторил Кэндзи, пробуя слово на вкус, и записал в тетрадку.

Потом — «Родина», малый зал, шестьдесят четыре кресла, настоящий экран. Кэндзи прошёл по рядам, сел в последний и поднял голову на экран, как смотрят на гору.

— Вы обещали зал получше, — сказал он. — Это получше.

А потом — каморка методиста, где за столом, под программой недели французского фильма шестьдесят восьмого года, его ждал Аркадий Ильич.

Разговора этого я не забуду.

Двое людей, взявших с меня одно и то же обещание — один в Москве, на девятом этаже общежития, другой в Стародольске, в двенадцатом часу ночи, — сидели друг напротив друга и очень вежливо молчали. Старик — потому что не знал, как начать диалог с иностранцем. Кэндзи — потому что сидел перед картотекой, и картотека эта произвела на него действие, которого я не ожидал: он смотрел на ящички от посылок так, как Аркадий Ильич в феврале смотрел на японскую картину.

— Это всё — рукой? — спросил он наконец. — Каждый фильм? С пятьдесят седьмого года?

— Каждый, — сказал старик.

— В Японии, — сказал Кэндзи медленно, — это делают институты. Большие. Здесь это делает один человек.

— Здесь это больше никто не делает, — поправил Аркадий Ильич, и в этом была вся его тридцатилетняя горечь, и Кэндзи её услышал, потому что был филолог.

Дальше старик сделал то, ради чего, я думаю, он и ждал этой встречи с февраля. Он выдвинул новый ящичек, достал чистую карточку, положил её перед Кэндзи и спросил тот же вопрос, что тогда, в темноте:

— Кто это сделал?

Кэндзи взял ручку и написал на карточке три иероглифа — сверху вниз, аккуратно, в той же манере, в какой подписывал кассеты своей матери. Потом, подумав, ниже, латиницей, фамилию. Потом год.

Аркадий Ильич взял карточку, посмотрел на неё поверх очков, как на документ, которому некуда деться от проверки, и поставил в ящик. Первая карточка в его картотеке, которую он не мог прочесть.

— Запомните этого человека, — сказал Кэндзи. — Он будет… — Он поискал слово и выбрал осторожное: — Известным.

Старик снял очки.

— Молодой человек. Я тридцать лет пишу на этих карточках имена, которые будут известными. Половина не стала. — Он надел очки обратно. — Но этот станет. Я видел.

Я стоял у двери и молчал. Кроме меня в этой комнате никто не знал, насколько они оба правы.