Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей

Она не хотела, чтобы я на это смотрел.

— Мам.

— Иди, Петя. Иди, мне ещё девять голов.

Я вышел.

Вечером дома она ничего про это не сказала, и я тоже, и мы поужинали и разошлись.

Руки у неё были в трещинах на всех пальцах, и я это видел с апреля, и с апреля не задал ни одного вопроса.

Сычёву мы встретили на кормовом дворе.

Тамара Ильинична Сычёва была женщина лет сорока восьми, крупная, в мужской фуфайке и в платке, повязанном по-рабочему, и она в этот момент стояла над силосной траншеей и материлась.

Материлась она негромко и разнообразно.

— Тамара Ильинична.

Она обернулась.

— О. Матвеич. Ты чего припёрся?

— Я воду сделал.

— Ты⁈

— Он. — Матвеич ткнул в меня пальцем. — Лыткин. Который весы.

Сычёва посмотрела на меня сверху вниз, хотя была ниже.

— Ну спасибо, — сказала она без всякой теплоты. — Хоть кто-то.

И тут они начали.

Началось из-за силоса.

Силос в траншее был заложен в августе и заложен, по словам Матвеича, безобразно: плохо утрамбован, плохо укрыт, и верхний слой на полметра пошёл плесенью.

— Ты мне этим коров кормить будешь? — Матвеич стоял над траншеей. — Ты мне вот этим⁈

— А чем я их кормить буду?

— Не этим!

— Ты мне скажи чем! — Сычёва развернулась. — У меня концентратов на зиму — сорок процентов от потребности. Сорок, Матвеич! Сена я взяла хорошего, спасибо мужикам. А соломы у меня двенадцать тысяч центнеров, и она пустая, в ней питательности как в опилках!

— А силос закладывал кто?

— А закладывал кто? — Сычёва подбоченилась. — Закладывал Лобанов силами бригады, за три дня, потому что ему надо было на зябь! Я ему говорила — трамбуй! Я ему в глаза говорила!

— Ты в семьдесят шестом тоже говорила.

— В семьдесят шестом ты у меня телят кокцидиозом уморил!

— Я⁈

— Ты!

— Это ты их в шестую клетку загнала!

Они ругались минут семь.

Ругались профессионально: с цифрами, с датами, с номерами клеток и с событиями семьдесят шестого, семьдесят девятого и восемьдесят первого годов. Я стоял в стороне и слушал, и понял из этого больше, чем из всего, что видел до сих пор.

Потом со стороны конторы показался газик.

Сычёва замолчала на полуслове.

— Едет.

Газик проехал мимо, не останавливаясь, — это был не председатель, а кто-то из бухгалтерии, — и они постояли, глядя ему вслед.

— Ладно, — буркнул Матвеич.

— Ладно, — согласилась Сычёва.

И они пошли дальше вместе, продолжая ругаться уже мирно, как ругаются двадцать лет.

Надой я узнал у Сычёвой в конторке.

Конторка была два на три метра, с печкой, столом и шкафом, и в шкафу лежали журналы за девять лет.

За восемьдесят первый — две тысячи сто сорок килограммов на фуражную корову.

План на восемьдесят второй — две тысячи триста пятьдесят.

— Выполните?

Сычёва посмотрела на меня.

— Выполним, — сказала она.

— Как?

— А вот так.

Она вытащила журнал, открыла и повернула ко мне.

— Смотри. Вот август. Вот тут суточный по группе. Видишь?

— Вижу.

— А теперь вот. — Она открыла второй, тонкий. — Это мой.

Цифры не сходились.

Они не сходились на восемь-девять процентов, и сходились они, разумеется, в ту сторону, в какую надо.

— Кто пишет?

— Я пишу.

Она закрыла журнал.

— Ты, Лыткин, только не говори мне ничего. Я про себя всё знаю. — Она убрала тонкий журнал в шкаф. — У меня триста двадцать девять коров с последнего отёла не покрыты вовремя, потому что бык один на три фермы и он старый. У меня зимовка на носу с сорока процентами концентратов. У меня крыша течёт четвёртый год.

Она заперла шкаф.

— Если я напишу правду, меня снимут в декабре. А в январе на моё место сядет человек, который эту правду напишет второй раз и которого снимут в марте. И так до тех пор, пока не сядет тот, кто напишет как надо.

Она села за стол.

— Вот я и есть тот, кто пишет как надо, — сказала Сычёва. — Только я при этом ещё и работаю.

Домой я в тот день пришёл поздно и долго сидел на крыльце.

Я всё лето думал, что понял, как оно устроено.

Я думал: воруют. Воруют топливо, приписывают гектары, кладут в карман премию. Найди, где воруют, поставь учёт, и всё наладится.

А оно оказалось хуже.

Никто ничего не крал в телятнике. Никто не унёс со двора двадцать восемь телят. Их просто оформили вынужденным убоем, потому что падёж портит сводку, а вынужденный убой не портит.

Стена в полкирпича стоит с семьдесят четвёртого, и в проекте она была в полтора, и кто и почему её сделал такой, теперь уже не выяснишь.

Крыша течёт четвёртый год, потому что нет проекта, а проект делает район.

Силос не утрамбован, потому что зябь.

И на самом верху всего этого стоит бумага, в которой две тысячи триста пятьдесят килограммов на корову, и эта бумага верна, и её никто не оспорит.

Отчёт важнее коровы.

Не потому, что кто-то злодей. А потому, что за отчёт спрашивают, а за корову не спрашивает никто.

Что стало с этой фермой потом, я помню плохо.

Помню, что коровники какое-то время стояли пустые, потом с них сняли шифер, и к концу девяностых от шестьдесят первого года оставалась коробка без крыши, и внутри неё рос клён. Сколько там было голов в последний год — не помню. Кажется, сорок.

Валерка приехал двадцатого октября, в среду.

Про это я узнал в мастерской, обычным порядком: в ворота влетел мальчишка лет двенадцати и завопил.

И мастерская остановилась, как в августе.

Твердохлеб пошёл за гармонью. Гнидин полез за телегой. Митрич начал искать пиджак.

— Мужики.

Они обернулись.

— Я один поеду.

Тишина.

— Как один? — Митрич выпрямился.

— Так. На летучке.

— Положено семерым.

— Митрич.

— Положено, — с нажимом повторил Митрич. — Не мы придумали.

Я постоял.

— Дайте я попробую. Один раз. Не выйдет — поедете, он никуда не денется.

Мужики переглядывались.

— А чего ты ему скажешь? — спросил Мишка.

— Не знаю пока.

Митрич смотрел на меня секунд десять.

— Ну попробуй, — сказал он наконец и сел на ящик.

Твердохлеб гармонь всё-таки взял и поставил у двери, на всякий случай.

Валерка стоял на дорожке.

Он стоял точно там же, где в августе, с бутылкой в опущенной руке, и говорил, и в окне у Зины горел свет.

Я подъехал, заглушил и вылез.

Он меня узнал.

— О. — Валерка качнулся. — Один?

— Один.

Он оглянулся на дорогу.

— А эти где?

— В мастерской.

— Не приедут?

— Не приедут.

Валерка растерялся.

Он растерялся по-настоящему, и это было видно: человек приготовился, настроился, выпил для смелости и приехал, а тут вместо семерых мужиков с телегой и гармонью стоит один парень у машины.

— Валер. Пойдём сядем.

— Куда?

— В кабину. Холодно.

Мы сели в кабину летучки.

Я не стал отбирать у него бутылку.

Разговаривали мы минут сорок.

Начал он: он начал говорить свою речь, потому что больше ему говорить было нечего, и я дал ему её сказать. Он говорил про дом, который покрасил в семьдесят седьмом, про то, что она его не ценила, и про то, что все против него.

Я слушал.

Когда он выдохся, я спросил, сколько ему лет.

— Тридцать шесть.

— А ездишь сюда сколько?

— Четвёртый год.

— И сколько раз ездил?

Он посчитал на пальцах, сбился и посчитал заново.

— Семь. Восемь.

— Валер. — Я развернулся к нему. — Ты её не вернёшь.

Он открыл рот.

— Погоди. Я не про то, хорошая она или плохая. Я вообще не про неё. — Я смотрел на руль. — Ты её не вернёшь, потому что четыре года прошло. Через четыре года не возвращаются. Через четыре года уже другой человек.

— Ты откуда знаешь?

— Знаю.

Он засопел.

— А второе тебе никто не говорил, и я скажу, потому что мне не жалко.

— Ну?

— Про тебя знает весь район.