Механизатор 82 (СИ) - Вершинин Андрей

Мужики обсуждали, кто теперь.

Обсуждали в курилке, деловито, как обсуждают назначение бригадира.

— Черненко.

— Да ну. Он старый.

— А тот молодой был?

— Андропов будет.

— Андропов из органов, его не поставят.

— Поставят.

Я сидел, слушал и молчал.

Я знал, кто будет. И кто будет после него. И кто после того. И знал, что вот этой стране, в которой они сидят на чурбаках и спорят, осталось девять лет и один месяц.

Знал я это, надо сказать, довольно спокойно.

Я к тому ноябрю уже понял простую вещь: от того, кто там наверху, в этой мастерской не меняется вообще ничего. Печка как грела на шесть метров, так и будет греть. Домкрата как не было, так и не будет.

Витька с Тонькой расписались четырнадцатого, в воскресенье.

Расписались в сельсовете, в одиннадцать утра, вдвоём со свидетелями, и вся церемония заняла минут двенадцать.

Гулять собирались широко.

Гулять получилось тихо, потому что четырнадцатого шёл третий день траура, и играть было нельзя.

Твердохлеб гармонь всё равно принёс.

Он принёс её, поставил в угол на табуретку и весь вечер на неё поглядывал, и все на неё поглядывали, и никто её не тронул.

Сидели за столами в доме у Витькиной матери, человек сорок, и разговаривали вполголоса.

Тонька была в белом платье, сшитом в райцентре, и платье было уже чуть свободновато в талии — на вырост, как говорится, — и об этом за столом знали все и никто не сказал.

Мне налили, я выпил.

Меня посадили не близко и не далеко, и это было правильно, и я подумал, что рассаживала, скорее всего, Витькина мать, и что она подумала об этом заранее.

Витька в какой-то момент подошёл сзади и налил мне сам.

— Ну.

— Ну.

Мы выпили стоя.

— Спасибо, что пришёл.

— Да ладно.

— Не ладно.

Он постоял.

— Слышь, Лыткин. Ты меня тогда, в мае, здорово приложил.

— Ты меня тоже.

— Я тебя ни разу не достал, — сказал Витька с сожалением. — Ни разу.

Он ушёл к столу.

Тонька смотрела на меня один раз, через весь стол, секунды две, и потом больше не смотрела, и всё было правильно.

Ушёл я в десятом часу.

Гармонь так и стояла на табуретке.

Пашку я застал в мастерской восемнадцатого, в четверг, в половине двенадцатого ночи.

Я туда заехал за инструментом.

В дальнем углу, у печки, было натаскано: старый ватник, мешковина, тулуп, взятый неизвестно откуда, и на этом всём лежал Пашка, накрывшись собственным пальто.

Рядом на ящике стояла кружка и лежал хлеб.

Я стоял и смотрел на этот хлеб.

Это был не кусок. Это была половина буханки, отломленная руками, и от неё было отъедено, и рядом лежала луковица, и всё.

Я разбудил его.

— Пашка.

Он сел мгновенно, как в июле.

— Я сейчас…

— Сиди.

Он сел.

— Ты чего тут?

— Ничего.

— Пашка.

— Ну тепло тут.

И вот это меня и достало.

Потому что в июле он спал тут, потому что дома пили и на полу лежал Клюев. А теперь дома не пили. Дома был трезвый отец, который встаёт в семь и работает.

— Дома холодно?

— Ну.

— Не топите?

— Топим. — Пашка смотрел в пол. — Топим, дядь Петь, только у нас печка… она дымит, и батя её всё время закрывает рано, чтоб тепло держалось, и потом угарно. Мы форточку открываем.

— А дрова есть?

— Есть немного.

— Немного — это сколько?

Он не ответил.

Я сел на ящик напротив.

— Ты ешь дома?

— Ем.

— Что ел сегодня?

— Картошку.

— А ещё?

— Хлеб.

— А ещё?

Он молчал.

На следующий день я привёл его в сельпо после закрытия.

В сельпо стояли товарные весы — платформенные, с гирями, до ста килограммов, — на которых взвешивают мешки с сахаром.

Людка закрыла магазин в семь и осталась.

Она вернулась из райцентра в сентябре, с корочками товароведа и с тройкой по бухучёту, и работала теперь не продавцом, а вроде как заведующей, хотя должность так не называлась.

— А зачем? — спросила она, когда я объяснил.

— Надо.

— Петь, у меня весы товарные. Он же не мешок.

— Люд.

Она посмотрела на меня и пошла за гирями.

Пашка встал на платформу в носках, в брюках и в рубашке.

Я начал с пятидесяти.

Не хватило.

Добавил двухкилограммовую — не хватило. Добавил килограммовую — перевесило.

Пятьдесят два.

Я поставил обратно двухкилограммовую и полкило, и коромысло встало ровно.

Пятьдесят два с половиной.

— Всё? — Пашка спрыгнул. — Я пойду?

— Стой.

Он стоял.

— Ты весной сколько был?

— Сорок восемь.

— А ростом?

— Метр шестьдесят три. Меня в школе меряли, в сентябре — метр семьдесят.

Он выпрямился, когда это говорил.

Он вырос за лето на семь сантиметров, набрал четыре с половиной килограмма и был этим счастлив, а я стоял с гирями в руках и не знал, куда девать лицо.

Пятнадцатилетний парень ростом метр семьдесят, который восемь часов в день качает горн и таскает железо, должен весить шестьдесят пять.

— Дядь Петь, я пойду?

— Иди.

Он ушёл.

Людка стояла у прилавка и смотрела на меня.

— Плохо? — тихо спросила она.

— Плохо.

Она помолчала.

— У нас на складе комбижир есть. И сахар. Я могу…

— Не надо.

— Почему?

— Потому что он не возьмёт. — Я поставил гири на место. — И Степан не возьмёт.

Людка подумала.

— А если не им?

— В смысле?

— Если твоей маме. — Она вытирала прилавок, хотя он был чистый. — Она ж его через день кормит. Пусть кормит каждый день. А я ей отпущу.

Я стоял и смотрел на неё.

— Что? — Она подняла голову.

— Ничего.

— Ты чего смотришь-то?

— Ничего, Люд.

А через неделю я зашёл в кузню и остановился в дверях.

У наковальни стоял Пашка.

Один. Гуров сидел в стороне на чурбаке, курил и смотрел.

Пашка тянул скобу. Тянул неправильно — бил чаще, чем нужно, и заготовку держал слишком низко, — но тянул сам, от начала до конца, и когда сунул её обратно в горн, качнул мех ровно столько, сколько надо, и вынул вовремя.

Скоба вышла кривоватая.

Он посмотрел на неё, положил на наковальню, вздохнул и стал править.

— Егорыч.

— М.

— Он у тебя сколько уже?

— Третью неделю. — Гуров не вынул папиросу изо рта. — Я ему говорю: смотри. Он смотрит. Потом делает.

— И как?

Гуров поглядел на сына.

— Через год будет лучше меня, — сказал он.

Он сказал это без всякого выражения, как говорят про погоду, и я на секунду решил, что ослышался.

Пашка доправил скобу и бросил её в ящик.

Она легла к сорока другим, и я, честно говоря, не отличил бы её от остальных.

Семёныча вызвали в контору двадцать второго ноября.

Про это я узнал не сразу, а через день, и узнал случайно: Мещеряков обмолвился в курилке, что старика таскают.

— Куда таскают?

— В контору. Инвентаризация.

Инвентаризация к годовому отчёту — вещь ежегодная и обычно пустая. Но в этом году считали внимательно, потому что после уборки шли деньги, а после денег всегда считают внимательно.

И насчитали недостачу.

Недостача была не по складу и не по горючему. Недостача была по мастерской, за прошлый, восемьдесят первый год: в мае восемьдесят первого списали узлов и деталей на три тысячи двести рублей по акту.

Акт был. Акт лежал в бухгалтерии, подшитый и подписанный.

Подписей на нём было три: заведующий мастерской, главный инженер и член комиссии.

Членом комиссии стоял Дегтярёв И. С.

Иван Семёнович Дегтярёв. Семёныч.

А деталей никаких списано не было.

Точнее — списаны они были на бумаге, а физически ушли неизвестно куда, и выяснять это через полтора года никто не собирался, потому что выяснять пришлось бы про Тимофеева, а Тимофеев главный инженер.

Значит, нужен был человек.

Я это понял ещё до того, как узнал подробности, потому что механику знал: когда в отчёте дырка, её не закрывают правдой. Её закрывают фамилией.