Таксист из Forbes. Тетралогия (СИ) - Тарасов Ник

Она моргнула.

– Кто?

– «Баер Транспорт». Немецкая контора, но работают через наших. Я в приложении видел вакансию, пока заказа ждал. Зарплата белая, от восьмидесяти стартуют. Берут даже без опыта, главное – голова на плечах и ответственность. Там сейчас набор идет срочный.

Я соврал про «видел пока ждал». Я мониторил рынок труда для себя, прощупывая пути отхода, если с такси не выгорит. Эта вакансия висела у меня в закладках как «план Б». Хорошее место, стабильное.

Она замерла. Рука с ручки двери сползла.

– Восемьдесят? – прошептала она. Для Серпухова это были деньги. Спасение.

– Посмотрите в Хэдхантере. Прямо так и вбивайте. И пусть не тянет, собеседования у них завтра и послезавтра.

Её аура изменилась. Черная паутина на секунду ослабла и разорвалась. Сквозь неё пробился тонкий, дрожащий, но отчетливый лучик надежды. Зеленоватый, цвета весенней травы.

Она быстро достала телефон, открыла заметки.

– «Баер Транспорт»… Спасибо. Спасибо вам огромное!

– Удачи, – кивнул я. – И с пацаном вас. Здоровья ему.

Она вышла из машины уже по‑другому. Быстрее. В походке появилась цель. Она не просто шла домой рыдать вместе с мужем. Она несла ему решение.

Я проводил её взглядом.

Поможет ли это? Не знаю. Может, её Лёша – идиот, который провалит собеседование. Может, вакансию уже закрыли.

Но я посадил семечко.

И иногда этого достаточно, чтобы мир не рухнул.

Я выехал с привокзальной площади, чувствуя странную легкость. Мысль о том, что я, возможно, спас чью‑то семью от голода одним советом, грела душу.

Макс Викторов, кажется, начинал понимать, что информация – это валюта покруче биткоина. И тратить её можно не только на войну.

Глава 2

Три семнадцать утра. Время самоубийц, поэтов и тех, кого собственная память держит за горло крепче любого коллектора.

Я сидел на кухне в съемной квартире. Свет включать не стал. Единственным источником освещения служил экран телефона. Он выхватывал из темноты крошки на клеенке, кружку с давно остывшим чаем, подернутым противной маслянистой пленкой, и пепельницу на подоконнике.

Пепельница была чистой. Гена курил как паровоз, я же поборол эту привычку заняв его тело. Но убирать стеклянный кругляш не стал. Пусть стоит. Как памятник времён вредных привычек. Как напоминание о том, что у этого тела есть своя история, свои рефлексы и свои желания, которые мне приходится давить, как тараканов тапком.

Третья ночь без нормального сна.

Мозг Макса Викторова работал на холостых оборотах, перемалывая одни и те же данные, как заезженная жерновами мука. Тело Гены, наоборот, молило о пощаде. Глаза пекло, словно туда насыпали битого стекла, в пояснице поселился тупой, ноющий спазм. Организм требовал отключки, перезагрузки, хотя бы пары часов в режиме «выкл». Но стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором всплывала камера над подъездом на Пречистенке.

Черный глазок объектива. Красная точка индикатора.

Я снова прокрутил в голове маршрут отхода. Черный ход. Крыша, прыжок, соседний двор, арка, переулок.

Камера висела высоко. Угол обзора у таких моделей широкий, но детализация страдает, особенно в слабо освещенных местах. Я был в кепке, козырек натянут на нос, куртка мешковатая. Походка… Походку я изменил ссутулившись, припадал на ногу (коленом тогда знатно ударился).

Для алгоритмов распознавания лиц, которыми так гордится мэрия, Геннадий Петров – пустое место. Цифровой шум. Статистическая погрешность. Моего лица нет в базах розыска, я не террорист, не злостный неплательщик алиментов федерального масштаба. Если бы всё было бы так просто – любое ЧП расследовалось бы за минуты.

Пока.

Это ключевое слово висело в душном воздухе кухни, как топор палача.

Не просто же так тут крутился тот туарег.

Я отхлебнул холодный чай. Гадость редкостная, вяжет рот и отодвинул кружку.

Подошел к тумбочке, сдвинул её. Ногтями поддел линолеум у плинтуса.

Маленький кусочек пластика лег на ладонь. Флешка Kingston. Моя страховка. Мое ядерное оружие.

Ноутбук на столе мигнул, выходя из спящего режима. Я включил авиарежим и подключил накопитель.

Папки открылись с легким шелестом жесткого диска.

Я снова пробежался глазами по названиям файлов.

Аудиозаписи. Три штуки. Голос Артура, спокойный и деловитый, обсуждающий мое устранение как неудачную инвестицию. Голос Ланского, скрипучий и осторожный.

PDF‑файл. «Соглашение». Подписи, печати и даты. Все четко. Юридически безупречный документ о разделе шкуры неубитого медведя.

Фотографии счетов, офшорные схемы и проводки.

Всё на месте. Копия уже лежит в зашифрованном облаке, ключ от которого – в моей голове.

Но это оружие отложенного действия. Стратегический запас. Если я вывалю это сейчас, подниму шум… Меня просто задавят ресурсом. Купят следователей, объявят записи фейком, а меня – сумасшедшим шантажистом. Компромат хорош, когда ты сидишь за столом переговоров с козырями в рукаве и армией юристов за спиной. А сейчас я – таксист с долгами по коммуналке.

Я выдернул флешку и спрятал обратно.

Надо было поспать.

Я откинулся на спинку стула, закрыл глаза и попытался представить шум прибоя. Старый трюк для релаксации.

Вместо прибоя в голове крутились цифры. Даты и сроки.

Двадцатое число. Сегодня двадцатое…

Стоп.

Мысль ударила током, заставив выпрямиться. Сон как рукой сняло.

Ярославский вокзал.

Камера хранения.

Автоматическая ячейка.

Номер двести семнадцать.

Я оплатил её ровно на месяц. Тридцать суток. Чек я сжег, код помнил.

Когда это было? Перед самым вылетом.

Двадцать дней.

Прошло двадцать дней.

В ячейке лежал не компромат. Не золото и не бриллианты. Там лежал маленький черный блокнот Moleskine в твердой обложке. А внутри, записанная seed‑фраза. Копия разворота была еще в ячейке в швейцарском банке. Но туда, в теле Гены и с его документами, меня никто не пустит и на пушечный выстрел.

Двенадцать английских слов. Ключ к холодному криптокошельку.

Три миллиона четыреста тысяч долларов в USDT и биткоине.

Мой «золотой парашют», который я готовил на самый крайний, чернейший день. И этот день настал, а я… я сначала откладывал, а потом в суете забыл о сроках хранения. Вылетело. Звучит бредово, но в вихре переселения душ, выживания, Гены, такси, Барона и бабушки этот факт просто выпал из оперативной памяти.

Тридцать минус двадцать.

Осталось десять дней.

Через десять дней срок аренды истечет. Ячейка откроется автоматически и её изымут.

Придет сонный сотрудник вокзала. Или клининговая служба. Выгребут содержимое в черный мешок. Старый блокнот? В мусор. В шредер. На свалку.

Три с половиной миллиона долларов превратятся в труху.

Воздух в кухне вдруг стал густым и таким вязким, что дышать стало нечем.

Это не просто деньги. Это не цифры на экране.

Это свобода.

Это лучшие врачи для бабушки Зины – хоть в Швейцарии, хоть в Израиле. Это возможность исчезнуть и раствориться, купить новые документы, сменить лицо, уехать на край света и начать все с чистого листа, но уже не с позиции нищего таксиста, а с позиции короля.

Это моя жизнь.

И она сейчас тикает на таймере в железном ящике на вокзале, посреди запаха пирожков и выхлопных газов, в сотне километров отсюда.

Сердце внутри грудной клетки сделало кульбит и забилось где‑то у горла, мелко и часто, как у пойманной птицы.

Ладони моментально стали влажными. Противный и липкий пот выступил на лбу.

– Спокойно, – сказал я вслух. Но голос дрогнул.

Это была не моя реакция.

Макс Викторов в таких ситуациях становился ледяной глыбой. Адреналин делал мое мышление кристально чистым, время замедлялось и эмоции отключались. У меня всегда был холодный расчет.

Но это тело… тело Гены Петрова не знало таких перегрузок.