Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— А вам-то это зачем? — спросил он. — Вы ж себя ограничиваете. Метр двадцать, огнетушители, стоячих ноль. Это ж вам минус касса.

— Меня это не ограничивает, — сказал я. — Я так работаю с октября. Можете спросить участкового. Это ограничивает тех, кто работает иначе.

Кручинин смотрел на меня секунд десять. Потом вдруг рассмеялся — коротко, по-заводскому, как смеются в цеху над хорошо сделанной деталью.

— Конкурентов душите, значит.

— Правилами, — сказал я. — Не утюгом.

— Правилами, — повторил Кручинин с удовольствием. Он посмотрел на майора пожнадзора. — Майор. Твоё мнение. По пунктам.

Майор взял листы, пролистал — быстро, профессионально, — и вернул.

— Годится, — сказал он неохотно, как говорят люди, у которых из-под носа увели их работу. — Я бы сам так написал. Если б меня спросили.

— Вот тебя и спрашивают, — сказал Кручинин. — Товарищ из УВД?

— Порнография, — упрямо сказал замначальника.

— Пункт девять, — сказал я. — Репертуар — только по согласованию с органом кинофикации. — Я посмотрел на Сысоеву. — Анна Григорьевна, вы же не пропустите?

Сысоева, которую никто в этом зале не назвал по имени за всё совещание, выпрямилась.

— Не пропущу, — сказала она, и я увидел, как у неё на глазах облкинофикация из пятого выступающего превращается в ведомство, от которого что-то зависит.

Кручинин постучал по листам ладонью.

— Значит, так. Проект — доработать. Пожнадзору — к пунктам про пожар замечания. Кинофикации — порядок согласования. Комсомолу, — он посмотрел на Вадима Геннадьевича, который замер, как суслик, — комсомолу первый зал по этим правилам. Показательный. В течение месяца. Распоряжение горисполкома — отменить по мере приведения в соответствие. Всё. Свободны.

И вышел первым, как выходят из тесных ботинок.

Положение вышло через две недели, в областной газете, на третьей полосе, под заголовком «Упорядочить видеопоказ». Подписано оно было облисполкомом. Разработано, как значилось в преамбуле, «по инициативе областного управления кинофикации, при участии отдела пожарной охраны УВД и областного комитета ВЛКСМ».

Моей фамилии в нём не было. Ни в одной строке.

Я прочёл газету в автобусе, стоя, дважды, и меня разбирал смех, который пришлось держать при себе. В той жизни я платил хорошие деньги людям, которые следили за тем, чтобы моей фамилии не было на бумагах, которые я писал. Здесь это произошло бесплатно, и само, и по всем правилам. Двенадцать пунктов из моей тетради, слово в слово, кроме одного, девятого, где пожнадзор вставил «огнетушитель ОХП-10», а я писал просто «огнетушитель».

Их огнетушитель был лучше. Я это признал.

Жору взяли в понедельник, сообщил Сомов, проходя мимо уголка, не останавливаясь. Не за стёкла. За замок. Парня с ключом нашли у тётки в Заволжске; он рассказал всё сам, в первые полчаса, и про замок, и про кассу, и про «снабжение», потому что был, как выразился Сомов, «неграмотный, но разговорчивый».

— С того берега больше не придут, — сказал Сомов. — Там теперь свой товарищ сидит не так, как сидел.

И ушёл, оставив мне вместо прощания самую длинную фразу, какую я от него слышал.

Гриша пришёл через неделю. Он был в новом свитере — без оленей, серый, как у пожарного, — и с предложением, которое, я видел, вынашивал несколько бессонных ночей.

— Слышь. Тебе же по этому Положению нужен… ну, этот. Ответственный за электрику. Я теперь в этом, — он постучал пальцем по голове, — разбираюсь. Лучше всех в городе. Можно сказать, на своей шкуре.

Я взял Гришу техником в комсомольский видеоцентр, который ещё не существовал. Первое, что он сделал на новой должности, — обошёл красный уголок тёти Вали с отвёрткой и нашёл удлинитель под плинтусом, который я сам положил в октябре. Выдрал его с корнем, молча, с лицом инквизитора, и повесил на гвоздь у двери — как трофей и как предупреждение.

Больше удлинителей в моих залах не было.

Славик явился последним, в той же кожаной кепке, с тем же неловким лицом, что и в декабре, когда отказал мне в концах своего барыги.

— Слышь, — сказал он. — Ты теперь, говорят, при Положении. Кассеты откуда брать — только через кинофикацию. А мне бы… ну… выход на Рому твоего. Концы дашь?

Я посмотрел на него.

— Дам, — сказал я. — Только условие. Приведёшь кого — всё. Торговли нет.

Славик открыл рот, закрыл его — и покраснел под кепкой медленно, от шеи до ушей. Он узнал эту фразу. Это была его фраза, с декабря, слово в слово.

— Запомнил, значит, — сказал он наконец.

— Запомнил.

Мы помолчали. Потом Славик засмеялся первым, и я вслед за ним, и я написал ему адрес в Медведкове на обороте кассового бланка, без всяких условий, — потому что «запомню» у меня всегда означало «запомню», а не «отомщу». Разницу эту в городе понимали не все, но Славик понял.

Звонить в Москву мне пришлось через три дня: Рома узнавал про японский журнал, и мне нужен был ответ.

Я пришёл на почтамт в чётный день. За стеклом сидела Королёва Ж. В., как всегда, с карандашом в причёске над правым ухом.

— Москва, — сказал я. — Три минуты. Фомин.

Жанна взяла бланк, посмотрела на него, потом на меня — ровно, без всякого выражения, как на незнакомого гражданина — и сказала голосом, которым сообщают погоду:

— Здравствуйте, Александр. Москва — ожидание два часа. Ваш номер двадцать третий. Присаживайтесь.

И отвернулась к следующему.

Я сел у фикуса. Два часа. Двадцать третий. Впервые за три месяца я ждал Москву, как ждут её все люди этой страны, и сидел среди этих людей, со Свердловском, с Ташкентом, с вечной Лозовой, и чувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя Гриша, когда его общага ушла к Палычу.

Без четверти шесть к окошку подошёл лейтенант.

Молодой, крепкий, в форме, с папкой под мышкой и с лицом, на котором было написано: у меня всё по плану. Жанна при виде его чуть-чуть, на миллиметр, изменилась в лице — так, как не менялась при мне ни разу. Он подождал, пока она сдаст смену Пыжовой. Она вышла из-за стекла, взяла его под руку ровно настолько, насколько положено на виду у зала, — и они пошли к выходу.

Проходя мимо фикуса, Жанна увидела меня. Кивнула — ровно, коротко, без выражения. Как кивают знакомому по двору.

И всё.

Я смотрел им вслед и думал сразу о двух вещах. Первая: Тёма в декабре сказал про Терминатора — «как военкомат». Не устаёт, всегда придёт, договориться нельзя. Жанна выбрала себе будущее, с которым нельзя договориться, — и это был, я признал, самый разумный выбор из всех, что я видел в этом городе.

Вторая мысль была хуже. Меня задело. После десяти лет той жизни, после «уходи», после всего — меня задел кивок. Я стоил ей одного пирога и двух месяцев. Меньше, чем Москва по срочному тарифу.

Москву мне дали в семь сорок. Пыжова объявила её так, будто извинялась за существование телефонной связи вообще.

Дома мать встретила меня в прихожей.

— Зинаида звонила, — сказала она. — Велела тебе спасибо передать.

— За что?

— За лейтенанта, — сказала мать. — Говорит, если б не ты — Жанночка бы так и сидела на тебе, как на очереди за коврами, до пенсии. А тут — квартира через два года, по линии части. — Она помолчала. — Хорошо, говорит, что ты у меня с браком оказался. Скрытым.

Я сел на табуретку в прихожей и засмеялся так, что мать вынуждена была принести воды.

Вечером тётя Валя сняла печать с двери красного уголка.

Она сделала это сама, торжественно, с газетой в руке, где на третьей полосе стояло Положение. Потом достала из кармана халата портновский сантиметр — сантиметр был жёлтый, клеёнчатый, с цифрами, стёртыми до половины, — и пошла по проходу.

Мерила она долго. Присела на корточки. Приложила сантиметр от стула до стула, в трёх местах, у первого ряда, у третьего и у последнего.

— Метр двадцать два, — объявила она, выпрямляясь. — В третьем ряду.

— Соответствует, — сказал я.

— Соответствует, — согласилась тётя Валя и убрала сантиметр в карман. — Два сантиметра — запас. На всякий пожарный. — Она посмотрела на меня поверх газеты. — Кто, интересно, такое написал? Умный человек, видать.