Видеосалон 1986 (СИ) - Смолин Павел

— Пока Клавку не посадили.

— Пока Клавку не посадили, — подтвердила Ира без улыбки. — Потом опять так же, только с другой Клавкой. — Она посмотрела на меня. — Я сказала, что меня Ира зовут. Она сказала: знаю.

Я стоял посреди фойе на ковре Гнатюка и понимал, что пропустил какой-то важный разговор, который прошёл без меня, между двумя женщинами, и в котором было решено больше, чем я смог бы решить за год.

И тут я сделал то, чего не делал в этом городе ни разу за девять месяцев и за что в той жизни дал бы любые деньги лучшему консультанту по переговорам. Я позвал её в кино.

— Ира.

— Да.

— Пойдём в кино?

Она посмотрела на меня так, как смотрела на очередь, которая пришла на утренний сеанс в десять утра в будний день: с профессиональным интересом к явлению.

— Андрей, — сказала она. — Я кассир. Я десять лет в кино. Каждый день.

— Не на работу. В кино.

Ира помолчала. Потом взяла термос с полки, отвинтила крышку, налила себе чаю и выпила — медленно, всю крышку, не отводя от меня глаз.

— На какой сеанс?

— На первый.

— На первый я работаю, — сказала Ира. — Я кассу открываю.

— Тогда на последний.

— На последний, — сказала Ира, завинчивая термос, — пойду.

И поставила термос обратно на полку. На его место.

Письмо от Кэндзи пришло в четверг, толстое, с японской маркой поверх советской — он наклеил обе, для красоты. Внутри лежали четыре страницы, извинения за две ошибки (ошибок было три) и новость: Хосе, получив Брюса Ли, плакал, повесил его между Че и зеркалом и теперь показывает всему коридору, говоря «это мне прислали из России», хотя сам живёт в России.

А под письмом, в отдельном конверте, лежал журнал.

Японский, толстый, на глянцевой бумаге, весь в иероглифах, — и в середине, на двадцати страницах, была нарисована девочка в синем. Та самая. Продолжение.

Тёма получил его в пятницу, после тренировки, из моих рук. Он держал журнал двумя руками, как держат икону, пролистал медленно — и поднял на меня глаза, сломанный нос у него дрожал.

— Тут же ничего не понятно, — сказал он.

— Понятно, — сказал я. — Смотри.

Тёма посмотрел. Потом ещё раз. Потом сел на край сцены в красном уголке и сидел над журналом, не шевелясь, минут сорок, пока Мурат не забрал его домой, — и я видел, как он водит пальцем по картинкам, справа налево, как положено, хотя ему этого никто не объяснял.

Хороший рисунок разговаривает без языка. Кэндзи был прав. Я тоже.

Летнюю сессию я сдал на той же неделе — на четвёрки и одну пятёрку, по экономике отрасли. Пятёрка была нечестная, и я это знал. Доцент Севрюгин поставил её после того, как я, забывшись, рассказал ему про окупаемость многозального кинотеатра, и он сказал, что это очень смелая фантазия и что таких кинотеатров не бывает. Я согласился, что не бывает, и получил пять.

Мать посмотрела зачётку, как смотрят сопроводительную на партию, сверила с чем-то у себя в голове и вынесла заключение одним словом: «Предварительно».

Вечером накануне открытия мы сидели с матерью на кухне.

Было тихо и поздно. Пахло фенолом, как всегда, и ещё пирогом, который мать поставила на завтра — «для людей», без уточнения, для каких. На столе стояли два стакана с чаем и лежала моя тетрадь. Старая. Девяносто шесть листов, сорок четыре копейки, клеёнчатая обложка. Исписанная до последней страницы.

Я купил её в октябре и завёл, как заводят гроссбух. В ней было всё: первые шесть пунктов — телевизор, звук, подставка, кассета, зрители, голос; стулья в пять рядов; двадцать восемь мест по рублю; Славик и долг; Москва; Люба; Рома; Кэндзи; Сомов; двадцать шесть на первом вторнике; сорок детей на «Дамбо»; тридцать две женщины со смены; пятьдесят два человека из огня. На левых страницах — всё, что пришло и ушло. На правых — всё, что могло прийти и не пришло. Последняя правая страница кончалась строчкой, которую я написал вчера: «кресло — скрипит одно, найти».

Мать смотрела на тетрадь.

— Новую завёл? — спросила она.

— Завтра заведу.

— Сорок четыре копейки, — сказала мать. — Подорожали, небось. — Она помолчала, повертела стакан в руках. — Отец твой тоже всё записывал. В книжечку. Маленькую, в клеточку, в нагрудный карман. Всё считал. Сколько до получки, сколько до отпуска, сколько до квартиры.

Я молчал. Про отца мать говорила редко, и каждый раз — как будто открывала шкаф, который долго не открывался.

— Мы с ним в «Родину» ходили. В шестьдесят втором. На последний ряд, — сказала мать. — Там кресло скрипело, крайнее. Так на нас весь зал оборачивался. Я ему говорю: пересядем. А он говорит: сиди. Пусть завидуют. — Она улыбнулась — редко, коротко, в стакан. — Весь фильм проскрипели. Я не помню, что показывали. Честное слово, не помню. Помню, что скрипело.

Она допила чай, встала, сполоснула стакан, поставила на сушилку.

— Спать иди, — сказала мать. — Директор.

И ушла к себе, не закрывая дверь на кухню, которая после того июньского утра снова закрывалась, но которую никто больше не закрывал.

Я посидел ещё. Потом взял старую тетрадь и положил её на полку, рядом с фотографией отца в форме, увеличенной с маленькой и оттого мягкой, будто снятой через марлю.

В девять утра я был в «Спутнике» один.

Первый сеанс начинался в десять — детский, «Том и Джерри», те самые кот и мышь, которые не разговаривают, потому что им некогда. Программу на день составляли вчетвером, и она получилась такой, какой в этом городе не было ни у одного кинотеатра за всю его историю: в десять — дети, в час — «Дамбо», в четыре — женский, про сварщицу, в семь — «Полицейский из Беверли-Хиллз» для машзавода, и в девять — японская картина, для всех, по требованию Аркадия Ильича, который сказал, что открытие без неё — «не открытие, а распродажа».

Пять сеансов. Пять разных залов в одном зале. В той жизни это называлось сеткой, и я строил её тридцать лет. Здесь её построили за один вечер кассир, методист, комсомолец и мастер ОТК, и сетка вышла лучше моих.

Я обошёл фойе. Ковёр Гнатюка лежал ровно, ещё не хоженый. Рисунки висели под космонавтом в шесть рядов. На полочке в кассе стоял термос — на своём месте. Его никто не забывал. Забывать его теперь было негде.

За стеклянными дверями, на Первомайской, уже собиралась очередь.

Я подошёл к стеклу и начал считать. По привычке, как считал всегда, как считал в октябре у кассы «Родины», в первый день этой жизни, — двадцать шесть на двенадцатичасовом.

Бабушки с внуками. Нина Фёдоровна со своим блокнотиком. Каратисты — вчетвером, Павел Николаевич чуть позади. Толик в выходном. Дед Игнатьев без детей. Палыч в кепке, инкогнито, в третий раз за год. Петрович с пустой авоськой. Сомов без фуражки. Гнатюк — пришёл посмотреть на свой ковёр. Аркадий Ильич в жилетке, под руку с Неллей Аркадьевной. Кто-то ещё. И ещё. И дальше, за угол, до остановки.

Я сбился на шестидесяти.

Начал заново — и снова сбился, потому что очередь росла быстрее, чем я считал. За две жизни я ни разу не сбивался, считая очередь. Это было единственное, что я умел всегда, при любом начальстве, в любой стране, в любом теле.

Я перестал считать и пошёл в зал.

Сто двадцать кресел стояли в десять рядов, цвета «бордо», с проходом в метр двадцать один. Свет в зале был дежурный, в полнакала, и экран в глубине белел, как простыня Аркадия Ильича между двумя берёзами.

Я пошёл по рядам. Откидывал сиденье, садился, вставал, поднимал, шёл к следующему. Привычка из той жизни, за которую меня за глаза звали известно как. Первый ряд — тихо. Второй — тихо. Третий. Пятый. Восьмой.

Десятый ряд, последний. Первое место — тихо. Второе. Третье.

Четвёртое скрипнуло.

Громко, на весь пустой зал, протяжно, с подвыванием, как скрипят только очень честные кресла, которые не собираются притворяться, что они без брака.

Я остановился.

Третий зал, семнадцатый ряд, четвёртое место. Март, капель, письмо поставщику, что скрип в кинозале является худшей формой брака. Ковролин в крапинку, очень близко. Последнее, о чём я успел подумать в той жизни: менять его всё-таки придётся.