Он кивнул, будто это было самым разумным, что он слышал за день.
— Хозяйка таверны прислала деньги, — сказал он.
Фиона, стоявшая рядом с маленьким пергаментом, тут же оживилась.
— Да! И ещё записку!
— Показывай.
Фиона торжественно развернула кусок пергамента.
Почерк был кривой, размашистый, явно не хозяйский, а кого-то из её писарей, но смысл понятен.
Хильда из таверны благодарила за «тот рис с мясом, от которого два стола выпили лишнего эля и попросили ещё». Просила удвоить поставку специй и интересовалась ценой на сушёное мясо, если оно и вправду будет таким, как обещано.
Рядом в мешочке лежали монеты.
Немного.
Но настоящие.
Марта взвесила их на ладони.
Холодные. Тяжёлые. Реальные.
Не мечта.
Не разговор.
Начало.
Фиона светилась так, будто монеты отчеканили в её честь.
— Миледи… это же наши?
— Наши, — сказала Марта.
— Первые!
— Не первые, а первые заметные, — поправил Самир.
— Да какая разница! — не выдержала Фиона. — Они настоящие!
Марта рассмеялась.
— Вот теперь верю, что ты ещё молода.
Она отодвинула миску и посмотрела на них обоих.
— Так. Записываем. Доля таверны. Расход специй. Расход мяса. Отдельно — на бастурму. Отдельно — долг на сушильню у реки.
— Уже, — с гордостью сказала Фиона и ткнула в свой пергамент.
Самир чуть склонил голову.
— Вы умно начали.
— Я начинала не умно, — сухо ответила Марта. — Я начинала от ярости. Умной стала потом.
Агнес фыркнула у очага.
— И до сих пор орёте, когда злитесь.
— Это я так вдохновляю.
Мэри, раскладывая мясо, тихо хихикнула.
На кухне смеялись уже без страха.
И это было, пожалуй, самым точным признаком перемен.
Деревня за последние недели тоже изменилась.
Не стала богатой, конечно. Не превратилась в картинку для рождественской проповеди. Грязь у колодца никуда не делась. Хижины всё так же были низкими, крыши местами всё ещё текли, дети всё так же бегали босиком слишком рано для этой погоды, и у стариков всё ещё болели суставы так, что на лицах у них по утрам стояло одинаковое злое терпение.
Но исчезла самая страшная вещь — ощущение безнадёжности.
У колодца теперь стоял навес. Вода кипятилась. У одной из изб сушились вываренные тряпки. Под окнами появились грядки — ещё пустые, но уже размеченные. У трёх домов висели пучки перебранных трав. А у старой коптильни, которую Марта велела починить, шёл дым.
Не гнилой. Не случайный. Правильный.
Она приехала в деревню на телеге, как велел Иэн, и сразу увидела Донала с Эваном у реки. Они вытаскивали свежую сеть. Рыба в ней была крупнее, чем раньше. Меньше портили. Быстрее чистили. И главное — уже знали, что часть улова уйдёт в замок на сушку, часть в копчение, а часть — в обмен.
— Миледи! — крикнул Эван, заметив её. — Смотрите! Сегодня хорошая пошла!
Марта соскочила с телеги осторожно — живот уже не позволял прыгать с тем презрением к собственному телу, к которому она привыкла раньше, — и подошла ближе.
Рыба была хорошая.
Серебристая. Тяжёлая. Свежая.
— Отлично, — сказала она. — Чистить сразу. И помни — жабры убрать как следует, иначе потом вся твоя работа пойдёт вонью.
— Помню, миледи, — серьёзно ответил мальчишка.
Он вырос у неё на глазах за эти недели — не ростом, а взглядом. В нём появился смысл.
Рядом стояла Мэг — та самая молодая роженица, которую Марта вытащила почти из-под лихорадки. Сейчас она уже держалась на ногах уверенно, ребёнок висел у неё на груди в перевязи, а лицо не было больше серой маской истощения.
— Как кровь? — спросила Марта.
— Уже нет, миледи.
— Слабость?
— Ещё есть.
— Ешь нормально?
Мэг кивнула.
— Мать уже не даёт мне поститься, — сказала она с кривой улыбкой.
— Правильно делает. Ещё месяц увижу, что ходишь как тень, — лично скормлю тебе полкурицы.
Мэг рассмеялась.
Смех у неё был молодой, немного хриплый после болезни, но живой.
— Вы всё про еду, миледи.
— А с чего, по-твоему, люди на ноги встают? С псалмов?
Рядом прыснула в кулак старуха-мать.
Вот так и шли перемены — не через чудеса, а через бульон, кипяток, траву, чистую тряпку и чужую упрямую голову.
К полудню Иэн уже был во дворе.
Не в комнате. Не у окна.
Во дворе.
С тростью, в плаще, в сапогах, с упрямым лицом и тем самым выражением, которое Марта впервые увидела у него в часовне и с тех пор научилась любить: будто весь мир вокруг должен немедленно либо прийти в порядок, либо получить по шее.
Он стоял у стены, где мальчишки из деревни и двора учились держать копья. Не армия, конечно. Не боевой отряд. Но уже не сброд.
Четверо подростков. Двое постарше. Роб. И Алан.
— Локоть выше, — холодно сказал Иэн одному из мальчишек. — Ты держишь копьё как метлу. Если враг увидит — умрёт от смеха раньше, чем ты успеешь ударить.
Мальчишка вспыхнул и перехватил древко крепче.
— И не выворачивай кисть. У тебя не танец, а драка.
Марта остановилась в тени галереи и смотрела.
Он всё ещё уставал быстро. По тому, как сильнее сжимал трость после нескольких шагов, по тому, как иногда переносил вес осторожнее, она это видела сразу. Но он был здесь. Не прятался. Не делал вид, что ещё рано.
Вернулся.
И люди это чувствовали.
