Статус: студент. Дилогия (СИ) - Федин Андрей

Заметил застывшую над Васиной головой надпись:

Василий Степанович Мичурин, 18 лет

Я тут же повернул голову и огляделся. Увидел беззвучно махавшие ветвями деревья за окрашенным в тёмный цвет металлический забором. Сообразил, что мы свернули на другую улицу – стрелок, водитель и белый автомобиль остались за углом здания.

– Макс, ты меня слышишь?

– Слышу, Вася. Со мной всё хорошо. Потемнело в глазах. Ненадолго. Уже всё прошло.

Мичурин сплюнул себе под ноги.

Он покачал головой и заявил:

– Я уж подумал, что ты шлёпнешься на дорогу рядом с теми уродами. Заметил, как тебя повело. Наверное, это от газа. Надышался. Я тоже сперва поплыл. Но быстро оклемался. В рожу мне не попало – только шею обожгло. Куда они тебе выстрелили? В лицо? Я не видел. Я вообще поначалу ничего не понял. Чуть не оглох от того выстрела. Еле увёл тебя оттуда: ты шёл, как пьяный.

Василий усмехнулся, шмыгнул носом и вытер с глаз слёзы.

– Из газового пистолета в меня ещё не стреляли, – сообщил он. – Неприятные ощущения, честно тебе скажу. Убил бы тех уродов! Растерялся только. Поначалу. А ты им нехило вломил. Как первому ты врезал, я, честно говоря, не увидел. А вот того, второго, у машины, ты мастерски срубил? Двумя ударами. Точно по челюсти. Боксёр? Долго ты боксом занимался?

Я сплюнул горькую слюну на тротуар и ответил:

– Так… боксировал немного. Ещё до армии.

«Трижды брал „Кубок Белого моря“», – едва не ляпнул я.

Но промолчал. Потому что мои личные достижения к занятиям боксом отношения не имели. Я с первого класса занимался в секции карате. Прежних рефлексов каратиста у моего аватара не было. Это я понял ещё во время стычки около таксофона.

Во время той скоротечной схватки со стрелком и с водителем я двигался, как боксёр – не как каратист. В реальности бы я отделал этих гопников ногами. В челюсть бы кулаком точно не пробил: подобные удары на тренировках не отрабатывал.

Я на пару секунд скользнул в прошлое – за это время будто бы вновь пережил только что завершившуюся схватку. Отметил, что сработал чётко и профессионально. Вот только совсем не так, как поступил бы в реальности (или в прошлой реальности).

– Макс, ты сам идти сможешь? – спросил Мичурин.

Я кивнул и повторил:

– Всё хорошо. Я в норме.

Я поднял взгляд и посмотрел на двигавшуюся вслед за Мичуриным золотистую надпись. Здесь, в полумраке тесной улочки, мне она показалась чужеродным элементом.

Но надпись напомнила о том, что я вернул себе первый уровень.

Василий выпустил моё плечо и указал рукой вперёд.

– Нам нужно вон туда, почти в самый конец улицы, – сообщил он. – Трубку в редакции не взяли. Но я и недолго звонил.

Мичурин махнул рукой.

– Надеюсь, Колян не заигрался и не забыл повернуть камеру, – добавил он.

Василий усмехнулся и пояснил:

– Это мы так сигналим друг другу. На всякий случай. Разворачиваем уличную камеру. Она легко поворачивается: джойстиком. Если камера над входом в редакцию смотрит на нас: значит можно идти. Если от нас – в редакции засада: не все журналисты разошлись по домам. Это я придумал такой способ. Ещё тогда, в июне.

Мичурин сплюнул на асфальт.

– Сейчас порадуем Коляна приятным запахом, – сказал он. – Представляю, как он нас сейчас шмонит.

Василий улыбнулся, поправил лямки рюкзака на плечах.

Он заметил в моём взгляде вопрос и ответил:

– На метро уже не успеем. Да и зачем? В редакции приведём себя в порядок. Откроем там окна. Нараспашку. Завтра воскресенье – у журналистов выходной. Вряд ли кто-то из них заглянет на работу. За сутки запашок газа выветрится. Я так думаю.

Мичурин бросил взгляд через плечо, словно ожидал погоню. Я тоже обернулся. Свет фар не увидел. Подергал рукой мочку левого уха – звон в ухе не прекратился. Я посмотрел вверх: на серебристый лунный диск – тот будто бы указывал нам путь.

Я вновь отметил, что атмосфера ночной Москвы была на удивление реалистичной. Как и горько-кислый привкус во рту, как и жжение в глазах и на коже лица. Окружавшая меня реальность выглядела… вполне реальной – не виртуальной.

Мы преспокойно дошли почти до конца Среднего Кисловского переулка. Прогулочным шагом, под присмотром луны. Оставили позади себя удушающий шлейф из резкого химического запаха.

Ещё издали мы увидели, что камера над входом в редакцию музыкального журнала смотрела в нашу сторону. Мичурин среагировал на этот факт радостной улыбкой, продемонстрировал мне свои ямочки.

Белый ВАЗ-2105 на дороге около нас снова так и не появился. Василий упомянул: оба напавших на нас парня уже шевелились, когда мы продолжили свой путь – мы оставили их около машины живыми, хоть и «слегка помятыми».

«Макс, ты их не прикончил, не переживай, – сказал Мичурин. – Хотя стоило бы им головы проломить. Эти уроды здорово накосячили».

Я прикинул: на нас напали по сценарию игры, или это нападение стало частью реального «беспредела» девяностых годов?

Об этом (царившем в России в девяностых годах) «беспределе» я имел представление по папиным рассказам, по сериалам «Бригада» и «Слово пацана» (пусть в том фильме были и не девяностые, а конец восьмидесятых годов).

Теперь невольно вспомнил мелькавшие в тех историях «словечки»: «беспредел», «косяк», «ништяк»…

Привычные мне слова («вайб», «риил», «рофл» и т. д.) теперь будто бы застревали в горле. Я поймал себя на том, что сегодня не произносил их даже мысленно.

Дверь нам открыл невысокий светловолосый парень, наряженный в синие джинсы и в красную клетчатую рубаху. Я сразу заметил, что у него над головой светилась надпись «Николай Сергеевич Дроздов, 18 лет». Такая же золотистая, как та, которая висела над Васиной головой. Колян отреагировал на наше появление голливудской улыбкой Тома Круза (отреставрированной у стоматологов). Он впустил нас в тесный вестибюль и тут же брезгливо скривил лицо, когда почувствовал запахи, источаемые нашей пропитанной газом одеждой. Мы поочерёдно пожали ему руку. Друг за другом пошли на второй этаж по узкой плохо освещённой лестнице.

Мичурин сообщил приятелю о нашей стычке с владельцем газового пистолета. Говорил Василий громко (будто всё ещё плохо слышал), приправлял свои слова энергичными жестами. Я невольно подивился красочности его выражений (эту «красочность» Васиному повествованию добавляли словечки, намеренно пропущенные в толковом словаре Ожегова). Узнал из рассказа Мичурина о том, что мне выстрелили в лицо, но я «уделал» нападавших «с закрытыми глазами» («как Ван Дамм в „Кровавом спорте“, помнишь?»). И что Василий едва ли не на руках унёс меня с места сражения (когда я «почти вырубился», надышавшись газом).

Мы остановились в небольшой комнатушке (площадью примерно два квадратных метра), где стояли стол и стул. На столе я увидел громоздкий монохромный монитор. На его экране застыла картинка с изображением той самой улицы, по которой мы с Василием недавно прошли. Колян взял со стола сигареты, поспешно закурил – табачным дымом приглушил принесённые нами с улицы ароматы. Он распахнул высокие оконные створки на прикрытом снаружи ещё и металлической решёткой окне. Потребовал, чтобы мы бросили «шмотки» на широкий подоконник – я и Мичурин сняли с себя пропитавшиеся газом джинсовки.

– Пусть проветриваются до утра, – сказал Колян.

Из комнатушки сторожа мы перешли в помещение побольше. Главной достопримечательностью там был стоявший около стены громоздкий копировальный аппарат. В ней мы не задержались – перешли в зал, где стояли компьютеры. На столах я увидел пять мониторов. Колян по праву хозяина занял главный компьютер (тот самый, около которого находился монитор с цветным экраном). Уселся в кресло, положил сигарету на край пепельницы. Мичурин расставил на одном из столов привезённые из общежития банки с пивом. Указал мне на стол у окна и сообщил, что «тот комп» занимать не нужно.

– Это самый слабый, – сказал он. – Двести восемьдесят шестой. Игрухи на нём тормозят безбожно. Лучше к нему вообще не подходи. Не порть себе нервы. Все остальные компьютеры – триста восемьдесят шестые. «Дюна-2» и «Цивилизация» на них нормально идут. А вон тот комп самый крутой: четыреста восемьдесят шестой. На нём даже «Варкрафт» запускается.