— Нет. Эта и так очевидна. Первая — я нашёл их аварийный обход на студию. Вторая — я могу его красиво запечатать, но тогда через минуту у нас тут начнёт греться вся стенка справа.
— Насколько греться? — спросила Вера.
— Как жизнь любит. С огоньком.
— Делай, — сказал я.
— О, люблю, когда мне доверяют.
Он воткнул куда-то кабель, щёлкнул двумя тумблерами и отбежал от шкафа с такой скоростью, что даже я сразу понял — там сейчас будет мерзко.
Через пару секунд за стеной хлопнуло. Не взрыв. Что-то глухое и электрическое. Потом с той стороны коридора раздался визг, мат и новый крик:
— Назад! Там замкнуло!
— Красиво? — спросил Гера.
— Очень, — сказала Вера. — Но если нас этим же пожарит, я тебя сама добью.
— Справедливо.
Романов снова полез в линию. И вот тут я впервые услышал в его голосе не холод. Злость. Чистую.
— Граждане Новогорска, вы слышите компиляцию закрытых технических отчётов, вырванных из системного контекста. Да, проект существовал. Да, применялись крайние меры. Это делалось ради того, чтобы город не пал…
Вот тут я перебил его сразу.
— Нет. Ты не смей прятаться за “город не пал”. Ты держал людей под землёй и называл это стабильностью. Ты делал нас расходом, а потом рассказывал всем про порядок. Если порядок стоит на таких цепях, это не порядок. Это страх, который тебе удобно называть системой.
На секунду в линии стало тихо.
Только красная лампа на микрофоне горела ровно.
Потом в эфир влез ещё один голос.
Не Романов.
Женский.
Нервный, быстрый, но собранный.
— Говорит сектор три служебной связи. Мы подтверждаем: часть архива, переданного с башни, совпадает с нашими внутренними зеркалами. Повторяю: совпадает. Попытка общего стирания шла уже сегодня утром.
Анна аж вскинула голову.
— Вот это да.
Голос внутри сразу сказал:
Независимое подтверждение принято.
Доверие внешних линий растёт.
— Кто это? — спросил я.
Анна вслушалась.
Потом тихо сказала:
— Моя сменщица. Ольга. Значит, не все легли.
— Хорошая у тебя сменщица.
— Нервная, но умная. Я бы оставила.
Романов вмешался мгновенно:
— Сектор три, немедленно прекратить несанкционированный выход в общий контур. Это приказ.
И вот тут из эфира ему ответили.
Не тихо. Не робко.
— Идите к чёрту со своим приказом, генерал.
В студии на секунду даже дверь перестали ломать. Или мне так показалось.
Гера медленно поднял палец вверх.
— Всё. Нет. Всё. Я влюбился в ваш город.
— Помолчи, — сказала Вера. Но даже у неё в голосе мелькнуло что-то живое.
Я снова наклонился к микрофону.
— Слышали? Это уже не только я. Не только пакет. Не только нулевой пояс. Люди внутри ваших контуров тоже видят, что им врали.
Анна быстро кивнула мне:
— Ещё. Давай коротко. Добивай его публично.
— Добивать публично — это, конечно, очень моя мечта.
— Артём!
— Да понял я.
Я сказал в эфир:
— Генерал Романов, если вы такой защитник города, ответьте прямо. Почему моя смерть была активирована до самого прорыва? Почему Красный Берег держался на живых носителях? Почему в списках прикрытия сотни людей, которых вы похоронили раньше времени?
Тишина в линии была короткой.
Потом он ответил. И очень зря.
— Потому что на войне делают то, что нужно, а не то, что приятно.
Я даже глаза закрыл на секунду.
Вот и всё.
Сказал.
Сам.
Без красивой маски.
— Вы слышали, — сказал я в микрофон. — Он только что сам вам ответил. Для них это война. Только воюют они не с Искажениями. Они воюют вашими семьями, вашими техниками, вашими мёртвыми, которых держат на цепи ради удобства.
Голос внутри сказал:
Внешний отклик высокий.
Эфирный приоритет удерживается.
Но время почти исчерпано.
— Сколько? — спросил я.
Сорок секунд до принудительного срыва узла.
— Понял.
За дверью снова грохнули. На этот раз сильнее. Шкаф подскочил. Один из верхних крепежей лопнул.
Борисыч оглянулся:
— Всё. Последний кусок и валим. Иначе нас тут красиво размажут.
Анна уже выжимала из пульта всё, что могла.
— Последний кусок — это лица. Дай им не только документы. Дай им себя. Живого. Чтобы потом не сказали “подделка”.
Вот это было правильно.
Я снял один наушник, шагнул к основной камере студии и повернул её на себя.
Объектив поймал моё лицо. Синяки, грязь, кровь, усталость. Всё как есть.
Без фотки из архива.
Без сводки.
Живой.
— Новогорск, — сказал я. — Смотрите внимательно. Я не запись. Не подделка. Не “объект заражения”. Я тот, кого они уже два раза убили по бумагам и оба раза соврали. И я не один.
И вот тут в общую линию ударил ещё один входящий сигнал.
На стенном экране вспыхнуло изображение.
Лиза.
С баржи. Или уже из укрытия. Камера трясётся, свет плохой, на заднем плане ржавая стенка и мать под одеялом, но это была она. Живая. Настоящая. Злая.
— Не знаю, кто там у вас опять сейчас начнёт орать, что это монтаж, — сказала она прямо в камеру, — но я Лиза Крайнова. И наша мать жива. И наш отец жив. И если кто-то ещё попробует назвать это служебной необходимостью, я лично ему глаза выцарапаю.
Я даже застыл.
— Это ты как… — начал я.
Анна уставилась на свой пульт.
— Я этого не делала.
Голос внутри тихо сказал:
Входящий внешний эфир.
Источник: северная мель.
Инициатор — Лиза Крайнова.
Канал открыт через аварийную линию.
Я невольно хмыкнул.
— Ну конечно.
На экране Лиза продолжала, уже заведённая всерьёз:
— И не надо нам потом рассказывать, что вы “спасали город”. Нас не спасали. Нас списывали. Нас прятали. Нас держали, как удобный инструмент. И теперь вам придётся смотреть на это своими глазами, а не через ваши красивые приказы!
Мать на заднем плане тихо, но очень отчётливо сказала:
— Лиза, не ори. Они и так слышат.
Я прыснул в микрофон. Не специально. Само вышло.
Гера согнулся пополам.
— Всё. Всё. Я официально сдаюсь. Ваша семья страшнее штурмовой группы.
Даже Борисыч коротко заржал у двери, не отпуская ствола.
Анна быстро вернула мне приоритет в эфир.
— Последняя фраза! Всё! Потом рвёмся!
Я посмотрел в камеру прямо.
Очень просто.
Без позы.
— Всё, что мы сейчас дали в эфир, вы уже не развидите. Дальше решайте сами, кому верить — человеку, которого хоронили заранее, или тем, кто считает такие похороны рабочей нормой.
Анна ударила по завершающему сбросу архива в общий канал. На экраны вылетели последние имена, приказы и зеркала. Потом пульт завыл так, будто его самого резали.
Голос внутри выдал:
Эфирный узел перегружен.
До отключения — девять секунд.
— Всё! — крикнула Анна. — Уходим! Сейчас!
Дверь за нашей спиной взорвалась внутрь вместе со шкафом.
Свет, пыль, металл.
Первым в проём влетел щитник. За ним ещё двое. Вера сняла левого сразу. Борисыч пробил второму бедро. Третий уже начал поднимать автомат.
Я схватил студийный штатив и вбил ему в щель между щитом и шлемом. Не насмерть. Но хорошо. Он рухнул назад, подмяв своего.
— Через мост! — заорал Борисыч.
— А Романов? — крикнула Анна.
Я успел глянуть на экран верхней камеры. Связной мост пустой. Тварь ушла. Опять.
Злость пришла, но уже не такая тупая, как раньше. Холоднее.
— Потом! — рявкнул я. — Сейчас — живыми!
Мы рванули через студию к внутренней двери. За спиной орали, стреляли и падали приборы. Лена в наушнике успела только крикнуть:
