Вера увидела его раньше всех.
— Левый! — крикнула она.
Я развернулся и успел вбить ему сапогом в грудь, когда он только вышел на угол. Он полетел назад в ливневой жёлоб, ударился о край и там и остался, хрипя и пытаясь понять, куда делась опора под ногами.
Борисыч коротко добил второго. Первый всё ещё полз, но уже без прежнего запала. Гера не выдержал, приподнялся и швырнул в будку металлический монтажный ключ.
— На!
Ключ, конечно, не убил никого. Но попал в стенку так звонко и неожиданно, что тот, кто там сидел, дёрнулся в сторону. Вера этого и ждала. Короткая очередь — и всё стихло.
— Ну вот, — сказал Гера. — Я тоже внёс вклад.
— Да, — сказала Вера. — Тупой и шумный, как всегда.
— Зато от души.
Мы добежали до бокового короба архива. Лена, видно, не соврала: старый сервисный вход был. Ржавая створка, кабели, тёплый воздух изнутри.
Анна приложила карту. Та пискнула красным.
— Чёрт.
— Что? — спросил я.
— Меня уже выкинули из допуска.
— Это было быстро.
— У них, к сожалению, работа такая.
Голос внутри отозвался:
Механический замок.
Возможен ручной взлом.
Время — двадцать секунд.
— Двадцать, — сказал я. — Отойди.
— Только без фокусов.
— Я сплошной фокус.
Замок был старый. Плотный. С характером. Как раз по мне. Я сунул нож в щель, нашёл внутреннюю тягу, подал на неё короткий импульс через пальцы. Ударило больно, но терпимо. Механизм внутри щёлкнул и отпустил.
— Есть.
— Ненавижу, когда это выглядит так просто, — сказала Анна.
— Поверь, внутри не так просто.
— Да я уже поняла по твоему лицу.
Внутри было темно и тихо. Архивный техэтаж — низкий, с рядами шкафов, пылью и запахом бумаги, которая пережила слишком много лет. Лампы горели через одну. Звук снаружи сюда уже не добивал так остро. Только дальний гул башни и города.
Мы ввалились внутрь все пятеро и наконец смогли на секунду перестать бежать.
На секунду.
Не больше.
Потому что уже через эту секунду стало ясно: вниз просто так не уйти. Там поднимали тревогу. На крыше нас уже искали. И где-то над всем этим висел Романов — живой, злой и всё ещё с кучей власти в руках.
Анна прислонилась к шкафу и медленно сползла на корточки.
— Всё, — сказала она. — Дайте мне двадцать секунд не быть полезной.
— Пять, — ответила Вера.
— Жестокая ты.
— Живая. Это сейчас важнее.
Я присел рядом с Анной и наконец посмотрел на её бок нормально. Повязка уже пошла тёмным.
— Это не “царапнуло”, — сказал я.
— А я и не говорила, что меня поцеловали.
— Плохо?
— Терпимо. Пока двигаюсь — терпимо.
— Потом развалишься?
— Очень хочу.
Гера уже шарил по полкам.
— О, смотрите. Тут даже стулья есть. Может, усядемся и обсудим наши чувства?
— Гера, — сказал Борисыч.
— Да понял я. Просто проверяю атмосферу.
Отец бы сейчас на него шикнул, а мать сказала бы, что с таким языком он долго не протянет. И вот от этой простой мысли, от того, что они сейчас не здесь, у меня внутри вдруг стало тихо.
Не пусто.
Тихо.
Я сел на холодный пол у шкафа и впервые за всю ночь по-настоящему выдохнул.
— Всё, — сказал Борисыч. — Вот теперь можно думать.
— А раньше мы что делали? — спросил Гера.
— Выживали.
— Тоже занятие.
Анна подняла глаза.
— Эфир ушёл. Это уже факт. Романов его не заткнёт целиком, даже если сейчас срежет все официальные ретрансляторы. Куски уже разошлись. Служебные районы слышали. Сектор три влез открыто. Внешняя стража часть лога увидела. Теперь он не зальёт всё одной красивой речью.
— Но он всё ещё сидит в кресле, — сказал я.
— Да, — ответила она. — И это плохая часть.
— А хорошая? — спросила Вера.
Анна впервые за долгое время усмехнулась не криво, а почти живо.
— Хорошая в том, что он теперь сидит в кресле и знает: город уже смотрит на него не как раньше.
Голос внутри тихо сказал:
Внешняя реакция продолжается.
Фиксирую множественные несогласованные передачи.
Контроль центра ослаблен.
— Контроль у него поплыл, — сказал я.
— Вот, — кивнула Анна. — Именно это нам и было нужно.
Борисыч присел напротив и стянул шлем окончательно. Под ним лицо было серое от усталости.
— Ладно. Давайте по-честному. Локально мы выиграли. Большая ложь треснула. Ты живой в эфире. Родители живые. Пояс живой. Но мы всё ещё в городе, который теперь будет нас жрать уже официально.
— То есть? — спросил Гера.
— То есть надо валить. Прямо сейчас. Пока нас не упаковали тут в мешок с архивной пылью.
— Поддерживаю, — сказала Вера.
— Ещё как, — добавила Анна. — У меня после сегодняшнего даже фамилия теперь не броня, а мишень.
Я кивнул.
— Согласен.
— И? — спросил Борисыч.
— И уходим к своим.
Это слово прозвучало у меня внутри как-то непривычно правильно.
К своим.
Не к “группе”. Не к “грузу”. Не к “выжившим”.
К своим.
Гера посмотрел на меня и улыбнулся криво.
— Во-о-от. Уже лучше. А то всё время “объект”, “узел”, “контур”. А тут, глядишь, почти человек.
— Не наглей.
— Не могу. Это мой стиль.
Анна медленно поднялась со шкафа.
— Уходить можно через архивный спуск в старый двор. Оттуда я знаю маршрут до мели. Если очень повезёт, пересечёмся с вашими до того, как Романов перекроет третий контур воды.
— А если не повезёт? — спросил Борисыч.
Она пожала плечом.
— Тогда будем импровизировать. Кажется, у вас это семейное.
— Уже достали с семейным, — сказал я.
— Нет, — отозвался Гера. — Наоборот. Очень уютно звучит.
Я поднялся.
Рёбра заныли. Голова тоже. Руки дрожали уже не от тока, а от усталости. Всё равно внутри было ровнее, чем час назад.
Потому что я знал: книга с ложью, где меня хоронили без права встать, уже порвана.
Не вся.
Но порвана.
И это уже никто назад не затолкает.
Голос внутри тихо добавил:
Входящий сигнал.
Источник неизвестен.
Маркер: внешний узел семнадцатой серии.
Я замер.
— Что? — сразу спросил Борисыч.
— Подожди.
Сигнал был слабый. Хриплый. Будто через полмира и десяток мёртвых линий.
Потом в голове всплыла короткая строка.
“Новогорск, приём. Мы видели эфир. У нас тоже есть мёртвые. Ответьте.”
Я перечитал её два раза.
Потом третий.
Анна увидела моё лицо и нахмурилась.
— Что там?
Я поднял голову.
— Не мы одни.
— В каком смысле?
— В прямом. Кто-то с внешнего узла другой семнадцатой серии видел эфир. Пишут, что у них тоже есть мёртвые.
Тишина в комнате стала другой.
Гуще.
Шире.
Вера первой нарушила её.
— То есть всё это не только здесь.
— Похоже, — сказал я.
Борисыч медленно выдохнул.
— Ну, значит, поздравляю. Мы только что не закончили войну. Мы её начали.
Гера потер лицо ладонью и сказал очень усталым голосом:
— Слушайте, я, конечно, всё понимаю. Но можно я хотя бы час поживу с мыслью, что мы молодцы, а уже потом узнаю, что у нас тут на полстраны та же дрянь?
Анна усмехнулась.
— Нет.
— Жестокие вы люди.
Я посмотрел на старый архивный шкаф, на пыль в красном аварийном свете, на своих — грязных, злых, живых — и вдруг понял простую вещь.
Первая часть и правда закончилась.
Я больше не мертвец, который пытается понять, кто его похоронил.
Я человек, который увидел, сколько нас таких вообще.
И вот это уже было совсем другое дело.
— Пойдём к своим, — сказал я. — Потом ответим им. Всем. По очереди.
Голос внутри тихо отозвался:
