Каникулы падающей звезды - Синякин Сергей Николаевич

Справившись у жителей, я проехал к зданию поселковой администрации. Над зданием лениво обвис российский флаг, на крыльце стояли несколько человек, один из них — уже в возрасте и к моей радости в милицейской форме — яростно жестикулировал, что-то объясняя собеседникам.

— Добрый день, — сказал я. — Мне бы участкового местного?

— Ну, я участковый, — сказал человек в форме. — В чем дело?

— Я из Царицына, оперуполномоченный Кольпинский, — представился я и сунул ему под нос удостоверение. — Поговорить надо.

— Челышев Петр, — назвал себя участковый. — Подожди минутку, я сейчас закончу.

Он вновь повернулся к своим собеседникам. Загорелое лицо его стало медально чеканным и непреклонно жестким. Как у нашего генерала, когда он на открытой коллегии п... пряники направо и налево раздает.

— Так что радуйтесь, орлы, — сказал он. — Радуйтесь, что штраф уплатили. В другой раз все может окончиться гораздо плачевнее.

Каюсь, это я уже перевожу слова участкового на общелитературный, в действительности он выразился куда жестче, используя ненормативные обороты и свободное словотворчество.

Собеседники его ссыпались с крыльца и пошли по улице, переговариваясь между собой. Видно было по их обветренным лицам, что они остались довольны тем, что воспитательная беседа закончилась и можно отправиться в чайную, чтобы отметить освобождение и относительно благополучный исход дела.

— Вот дураки, — сказал участковый Челышев. — Затеялись с ЛЭП провода снимать, чтобы в пункт приема металлолома сдать. А они под напряжением. И как их не долбануло? Точно говорят, у пьяных свой бог! Ну, что у тебя?

— Помощь нужна, — признался я. — Понимаешь, дело такое...

Минут пять я втолковал участковому, зачем и по какому делу приехал. Участковый Челышев оказался нормальным и сообразительным мужиком, лишних вопросов не задавал, все на лету схватывал.

— Милованов? — переспросил он. — Знаю дядю Толю. Я с его сыном Борисом в одном классе учился. Во-он их дом, — он показал в конец улицы.

К моей радости рядом с домом стояли красные «жигули», людей на улице видно не было.

— Ну, пошли? — предложил я. — В общем так, я с ними разговаривать начну, а ты со стороны смотри, а дальше по обстоятельствам. Всякое может случиться.

— Это ты про Бориса? — удивленно спросил участковый. — Да он такой человек, мухи не обидит. Он еще в школе самым законопослушным был. Мы в Евграфов сад намылимся за грушами, так он нас отговаривает — нехорошо воровать, по-честному надо. Не один раз по шее за свою излишнюю частность от пацанов получал! Он же врать не умел, что его не спросят, то он и ответит.

— А брата его младшего знаешь? — спросил я.

— Знал, — помрачнел участковый. — Валька с моей сеструхой дружил. Все у них вроде складывалось, а потом он на машине в Армавир поехал да в аварию попал. Машина восстановлению не подлежала, сам понимаешь, в таком столкновении выжить трудно. Мы с Лидкой на похороны в город ездили, его в могилку к матери подзахоронили. Лидка обревелась. Всю дорогу ее успокаивал, да разве в таком случае успокоишь? Гроб закрытый был, все-таки сколько он в краснодарском морге провалялся, да и везли его к нам два дня. Сам понимаешь...

— Ожившего покойника встретить не боишься?

— Это ты к чему? — он подозрительно покосился на меня, поправил фуражку и негромко сказал: — Пришли!

Во дворе никого не было. Небольшой рыжий кобелек неторопливо вылез из будки, приготовился лаять, но узнал участкового и смущенно завилял хвостом. На крыльце стояли объемистые резиновые галоши, из тех, что на любую ногу полезут, рядом стояло три пары полуботинок. Три! Сердце у меня снова заколотилось.

Участковый постучал в крайнее от крыльца окно и негромко позвал.

— Хозяин!

Никто не отозвался.

— Пошли, — предложил участковый и, не снимая обуви, пошел в дом. — Есть кто дома? Хозяин!

В зале за столом сидел человек, над его головой склонились двое. Что они делали, я не видел, руки их все закрывали. Увидев нас, они прекратили свое занятие и выпрямились.

Невысокий лысоватый Стукалов, который и в самом деле чем-то походил на Ленина, уныло сказал:

— Ну вот, Боря! Я же говорил... — Что он Борису Милованову говорил, я так и не узнал. Паньшинский участковый вдруг шагнул вперед, наклонился над сидящим на стуле человеком и жестким требовательным тоном поинтересовался:

— А кто это с ним? Что здесь происходит, Боря?

После чего в том же темпе начал оседать прямо на пол и упал бы, но Борис подхватил его и бережно усадил на стул.

Я шагнул ближе и увидел, что так удивило участкового — затылка у сидящего на стуле человека не было. Вместо него была обширная дыра, из которой сочилась какая-то жидкость и торчали разноцветные детальки. На столе, поблескивая никелем, лежали какие-го инструменты. Тут уж и меня замутило. Только усилием воли я сдержался и не грянулся в обморок подобно участковому.

— Это кто? — спросил я в пространство перед собой.

Конкретно я ни к кому не обращался, и спрашивать не стоило — на стуле сидел бывший клоун Царицынского государственного цирка Валентин Милованов. А вернее существо, которое мы знали как Валентина Анатольевича Милованова.

— Вы садитесь, садитесь, — ожил Борис и, повернувшись в сторону дверного проема, ведущего в соседнюю комнату, отчаянно позвал: — Папа! Папа!

— Я все объясню, — сказал мне Стукалов. — Понимаете, произошло непредвиденное...

Объяснить он мне ничего не успел, так как из соседней комнаты к нам вышел старик, опирающийся на палку. Тяжело ступая, он подошел к столу, мельком глянул на участкового и того, кто считался его внезапно ожившим сыном, и сказал:

— Говорил же вам, незачем днем в хате с ним возиться. Вот и накликали.

— Папа! — нервно воскликнул Борис Милованов.

— Ну, что папа? Что папа? — повернулся к нему старик. — Вытащат теперь вашего кадавра на всеобщее обозрение. Оно мне надо — от журналюг прятаться?

На стуле зашевелился участковый Челышев.

— Борис! — ожил он. — Это кто ж его?

И потрясенно закрыл глаза, услышав от сидящего напротив клоуна.

— Не знаю. Ближняя память полностью отключилась. Долговременная не повреждена. Однако функционирование сопряжено с трудностями.

Заговорила валаамова ослица!

Конечно, трудности обязательно возникнут, когда половина черепа снесена! В этом и сомневаться не стоило.

Я уже взял себя в руки.

— Слушаю вас, Игорь Сергеевич, — повернулся я к Стукалову.

— Я прямо не знаю с чего начать, — вздохнул тот. — Все так неожиданно. Мы совсем не учли, что милиция его будет искать.

Я собрался с духом, встал и взглянул на затылочную часть клоуна Милованова. Крови там, разумеется, не было. Чистый срез свидетельствовал, что ахнули клоуна по затылку чем-то острым, вроде лопаты или топора. Да, топор, топор, измазанный медом! Снова вспомнился топор, о котором рассказывала гимнастка Алла. Не повезло человеку! Впрочем, человеку ли? Торчащие в разные стороны проводки и детали свидетельствовали о противоположном.

— Начните с самого начала, — предложил я.

— Конечно, конечно, — заторопился Стукалов и повернулся к Борису Милованову. — Может, ты начнешь?

— Садитесь-ка вы все к столу, — сказал Милованов-старший. — Разговор, я чувствую, у вас будет долгий, обстоятельный, так что я пока чайничек вскипячу.

Весь рассказ я воспроизводить не стану.

Вот поедут ребята в Швецию «нобелевку» получать, тогда все подробности и узнаете. Достаточно того, что Милованов-старший и Стукалов работали в одном НИИ и были друзьями. Не просто товарищами по работе, а друзьями, когда один за другого готов жизнь отдать и в тюрьме отсидеть. В свободное от работы время затеяли они, как для себя его называли, проект «А». Вообще-то полностью проект назывался «Адам», но, шифруясь, от излишне любопытных, они называли его по первой букве.