Алексей вышел от нее под утро, когда по тусклым коридорам уже начали бродить первые вахтенные. Он чувствовал себя не предателем, а посвященным. Хранителем самой главной тайны. И он знал, что с этой ночи его жизнь на «Колыбели» изменилась навсегда.
С того ночного разговора на «Колыбели» установился новый, двойной порядок. Внешне все осталось по-прежнему: вахты, навигация по солнцу и звездам, скудные трапезы и тягостные попытки не думать о том, что ждет их в Токио. Но под этой привычной оболочкой скрывалась новая реальность, тонкая и хрупкая, как паутина, которую плели двое самых странных пассажиров на борту.
Алексей и Ами не избегали друг друга, но и не искали открытых встреч. Их общение состояло из взглядов, мгновенных, едва уловимых кивков, случайных касаний рук при передаче инструмента. Они выработали свой собственный, невербальный язык. Взгляд, брошенный на горизонт, мог означать: «Я проверял эфир, ничего нового». Легкое касание пальцем виска — «У меня болит голова после...». Они научились читать малейшие изменения в выражении лиц друг друга, улавливать оттенки усталости или, наоборот, прилива сил.
Однажды ночью они стояли на корме. Ветер глушил их слова, а шум винтов заглушал любой случайный звук.
— Я попробовала... углубиться, — тихо сказала Ами, ее слова уносило порывом ветра. — Воду под нами. Там... есть слои. Теплые и холодные. Они движутся, как реки в океане. Я могу... почти ощутить их вкус на языке. Соленый, пресный...
— А я... нашел старые частоты береговой охраны Японии в архиве, — так же тихо ответил Алексей, прижимаясь спиной к холодному металлу. — Пытаюсь пробиться сквозь помехи. Иногда ловлю обрывки... но не голоса. Что-то вроде... цифрового шепота. Как будто автоматические маяки еще пытаются что-то передать, но уже нечему и некому.
Они обменивались не откровениями, а отчетами. Как два ученых, проводящих запретные опыты. Каждая такая ночная встреча заканчивалась одним и тем же выводом: «Мы должны быть осторожнее. Мы не понимаем, что это».
— Я не понимаю, что они говорят. Ты можешь научить меня японскому?
— Конечно.
Они занимались японским каждую свободную минуту. Это был своеобразный побег от тяжелых дум. От неизвестности. Вскоре Алексей уже начал понимать простые предложения.
Их связь крепла не на романтике, а на взаимной зависимости. Они были зеркалами, в которых друг друга могли увидеть свое отражение и не сойти с ума. В Ами Алексей находил опору своей новой, пугающей реальности. В нем она видела подтверждение, что ее «чувство воды» — не психическая болезнь, а объективный, пусть и необъяснимый, факт.
Они начали по-настоящему доверять друг другу. Алексей показал ей свои записи в блокноте — уже не просто дневник, а полноценный исследовательский журнал с гипотезами и наблюдениями. Она рассказала ему, что сны ее стали яркими, наполненными океанскими образами, которые она не всегда могла интерпретировать.
Однажды он застал её спящей в кресле ее каюты. На столе перед ней стоял стакан с водой. И ее пальцы, лежащие на коленях, непроизвольно шевелились, повторяя легкую, едва заметную рябь на поверхности воды. Он не стал ее будить. Он просто постоял в дверях, с болью и нежностью глядя на эту хрупкую женщину, чье сознание теперь навсегда было сплетено со стихией, в которой они плыли.
В ту же ночь она пришла к нему. Без стука, просто открыла дверь и вошла. Он не испугался. Он понимал.
— Я не могу одна, — просто сказала она. Ее глаза блестели в темноте. — Там, в моей каюте... тишина становится слишком громкой. Я слышу, как течет вода в трубках за стеной. Это сводит с ума.
Он молча отодвинулся на своей узкой койке, освобождая место. Она прилегла рядом, не раздеваясь, повернувшись к нему спиной. Они не говорили о любви. Не было в этом страсти или вожделения. Это был акт выживания. Актуальный, практичный и бесконечно грустный. Два единственных в своем роде существа в целом мире, нашедшие друг в друге единственное убежище от вселенского одиночества, что давило на них тяжелее океанской толщи.
Он положил руку ей на плечо, чувствуя, как она вся напряжена, как будто слушает что-то.
— Тихо, — прошептал он. — Просто спи. Здесь... тише.
И она постепенно расслабилась. Ее дыхание выровнялось и слилось с гулом машин. Они заснули так — спина к спине, два островка в общем море безумия, отгороженные от всего мира тонкой переборкой каюты и еще более тонкой, но невероятно прочной нитью общей тайны.
Утром она ушла так же тихо, как и пришла. Никто ничего не заметил. Никто ничего не заподозрил. Они стали мастерскими конспираторами.
Теперь они смотрели на остальных не со страхом, а с новой, странной ответственностью. Они были среди них, но уже не были частью их. Они были хранителями странной и страшной истины о новом мире. Они были первыми. Они были Союзом Посвященных.
И когда «Колыбель» упрямо ползла по бескрайнему океану к призрачному дому, они уже не ждали спасения в старом мире. Они готовились встретить новый. И готовились делать это вместе.
«Вместе», — прошелестело в сознании Арханта, и это слово отозвалось болью острее любой физической раны. Я плыву по тем местам, где когда-то был Токийский залив, и всё, что у меня осталось от того «вместе» — это память. Память и тихий, неутихающий шепот океана, в котором я иногда слышу отголосок её голоса.
Глава 6. Чудовищные новости
Воздух на мостике «Колыбели» был густым, как бульон, сваренный из выдохов двадцати человек, старающихся не дышать слишком громко. Прошло десять дней с тех пор, как они нанесли свою первую, шаткую точку на карту. Десять дней мерного гула дизелей, бескрайней воды и давящей, но уже привычной тишины.
И вот он — первый признак. Не сигнал, не дымок на горизонте. Птицы.
Сначала одна, потом еще несколько. Белые крачки с лихо закрученными хвостами, лениво кружившие над кормой, высматривая добычу в кильватерной струе. Они были не просто птицами. Они были вестниками. Знаком того, что где-то рядом есть земля. Жизнь. Окинава.
Напряжение на мостике стало невыносимым. Капитан, вцепившись в поручни, не отрывал бинокля от глаз, хотя видел лишь ту же пустую синеву. Штурман Эрик то и дело поглядывал на часы, сверяя счисление с последней астрономической обсервацией. Даже суровый механик Гвидо, поднявшийся наверх «проветрить сажу из легких», стоял неподвижно, вглядываясь в даль.
Алексей чувствовал это ожидание всеми фибрами души. Оно щекотало нервы, смешиваясь с остаточной усталостью. Он посмотрел на Эрика, который в сотый раз перепроверял курс, и его пальцы сами собой сжали воображаемый руль.
— Эй, Эрик, — голос Алексея прозвучал хрипло, он прочистил горло. — Чтобы ты не сбился с курса, вот тебе маячок покрупнее любого буя.
Штурман обернулся, на его усталом лице застыл вопрос.
— Слушай внимательно, — Алексей сделал небольшую театральную паузу, собираясь с духом. — «Милая Хоккайдо, я тебя Хонсю, за твою Сикоку я тебя Кюсю».
Он произнес это с наигранной, ухарской интонацией старого морского волка, рассказывающего байку в портовом баре. На несколько секунд воцарилась тишина, а затем мостик взорвался коротким, нервным, но искренним смехом. Даже капитан фыркнул, не отрывая бинокля.
