Порох непромокаемый (сборник) - Етоев Александр Васильевич

— Нашлась! — кричал он счастливым голосом. — Спасибо, дяденька, большое-пребольшое за шапку! Меня ж папаня точно бы за нее убил. Спасибо, дяденька...

Но того уже след простыл. У гранитной тумбы не было ни рыболова, ни его шляпы.

— Ну а с этим что будем делать? — Я ткнул в свиное рыло ногой.

— С этим? — Шкипидаров нагнулся и поднял свиное рыло с гранита. — С этим просто.

Он размахнулся и швырнул свиное рыло в Фонтанку.

Глава шестая

ЛЮБОВЬ ПАВЛОВНА СОПЕЛКИНА, НАША СОСЕДКА

— Я на рынок за костями ходил, — занудным голосом рассказывал Шкипидаров, пока мы возвращались домой. — Для Муфлона, он же у нас редкой породы, комнатный волкодав, кроме костей ничего не жрет, и то, если кости купили не в магазине...

— Да видели мы твоего волкодава размером с крысу, — сказал Щелчков. — Давай короче, а то никогда не кончишь.

— Короче, прихожу я на рынок, иду к прилавку, где костями торгуют, и только начинаю прицениваться, как сзади кто-то хлоп меня по плечу. Поворачиваюсь, а это Гмырин, тоже за костями приперся. Гмырин, ну наш знакомый, мы с ним вместе собак выгуливаем...

— Знаем, Шкипидаров, не тормози...

— Хлопнул, значит, он меня по плечу, а потом и говорит мяснику: мне вот эту кучку, где мяса больше. И показывает на кости. То есть я пришел первый, а он хочет вперед меня. Я ему под нос фигу: это мне, говорю, где больше, а тебе, что после меня останется. «Вот, смотри, что после тебя останется», — отвечает на это Гмырин и показывает отрезанную поросячью голову на прилавке. Потом хвать с меня шапку и на голову на эту натягивает. Я — за шапку, тяну обратно, а мясник в это время нагнулся, завязывает шнурок. Ну, я — дерг, а шапка моя ни с места, будто клеем к рылу приклеенная. Я — сильнее, Гмырин мне рожи строит, а мясник все со шнурком возится. Я со злости схватил ее вместе с рылом и к Фонтанке проходными дворами. Сзади крик, как бежал — не помню, а очнулся уже на дереве.

— Значит, рыло все-таки ты украл, — покачал головой Щелчков.

Шкипидаров пожал плечами.

— Не украл, — вступился я за него. — Воруют с умыслом, а здесь никакого умысла. Просто роковая случайность.

Мы простились возле нашей парадной; Шкипидаров жил за квартал от нас, в угловом сером доме на другой стороне улицы. Со Щелчковым мне прощаться было не надо, со Щелчковым мы жили в одной квартире. Мы и в классе с ним сидели за одной партой, и наши комнаты в коммуналке разделялись одной стеной.

Шкипидаров пошаркал к себе домой объяснять своему Муфлону, почему он не купил кости.

О своем походе на рынок мы ему говорить не стали.

Про коробок я вспомнил только тогда, когда по радио заговорили о космосе. О космосе мне все интересно. Потому что я, когда вырасту, обязательно пойду в космонавты. Щелчков тоже, и это правильно, ведь не может такого быть, чтобы люди, особенно такие, как мы, всю жизнь сидели на одной и той же планете и не мечтали полететь на Венеру. Особенно после «Планеты бурь», которую мы со Щелчковым смотрели ровно тридцать три раза. Своей мечте я изменил лишь однажды — после «Человека-амфибии». Тогда я твердо решил стать человеком-рыбой и пошел в нашу детскую поликлинику просить, чтобы мне сделали жабры. Но жабры в поликлинике мне делать не стали, сказали, что для этого нужно закончить четверть без троек, вот закончишь и приходи. А я за труд в четверти получил трояк, потому что на табуретке, которую мы полгода делали на труде, какой-то умник вырезал слово «попа», и Константин Константинович, наш учитель труда, решил, что «попу» вырезал я, в «попе» не было ни одной ошибки, а в нашем классе я был единственный, кто писал без ошибок. В общем, не пошел я в поликлинику делать жабры, да, наверное, это и правильно. Космос лучше, чем океан, в океане одна вода, а в космосе чего только нет — сел в ракету и летай себе сколько хочешь с утра до вечера.

Итак, я вспомнил про коробок. Как он объявился непонятно откуда в моем кармане в тот момент, когда хулиган Матросов плевал на кулак. Почему-то я был уверен, что это он, тот самый коробок с рынка с мигающими звездами на наклейке и летящей между ними ракетой. Только как он попал в карман? И где коробок сейчас? В кармане его не было точно, я проверял. Может, выпал, когда мы спасали с дерева Шкипидарова?

Моих родителей дома не было, они уехали к знакомым на новоселье. На кухне хозяйничала Сопелкина. Когда на кухне хозяйничает Сопелкина, лишний раз там лучше не появляться. Если не огреет сковородой, так ошпарит кипятком из кастрюли. И тебя же обвинит после этого, что специально сунулся ей под руку, чтобы дали освобождение от уроков.

В комнату ввалился Щелчков. В ногах у него путался задумчивый Тимофей Петрович, общественное животное кошачьей породы, выменянное когда-то жильцами нашей квартиры у знакомого живодера на антенну от телевизора «КВН».

— Я все думаю про тот коробок, — сходу сообщил мне приятель.

Я ему не стал говорить о том, что думаю про коробок тоже.

- На нем звезды на этикетке мигали. Не мигали, а потом замигали. — Он наморщил лоб, как Сократ, знаменитый философ древности, бюст которого мы видели в школе, когда нас вместе вызывали к директору. — И лицо в иллюминаторе улыбалось. Не улыбалось, а потом вдруг заулыбалось.

— Лица не было сначала вообще, — уточнил я. — Лицо появилось после.

Щелчков будто меня не слышал.

— У папы, — говорил он задумчиво, — была в тумбочке открытка с русалкой, только мама ее почему-то выбросила. У русалки, если смотришь на нее так, — Щелчков ладонью показал, как, — нормальная чешуя и хвост, а чуть ее повернул иначе — она уже без чешуи, голая, и тоже тебе подмигивает, ну как звезды на той наклейке.

На кухне что-то загрохотало. Я тихонько приоткрыл дверь и высунул голову в коридор.

У двери в ванную стояла Сопелкина. На появление моей головы она не среагировала никак. Уже это показалось мне подозрительным. Ну не может такого быть, чтобы Сопелкина вот так, равнодушно, терпела на себе чей-то взгляд.

Я вглядывался в фигуру нашей соседки. Что-то было в ней сегодня неправильное, что-то лишнее, но что — непонятно. И эти странные движения рук, будто бы соседка примеривается, как сподручней оторвать себе голову...

«Голова!» — до меня дошло. Голова на ней была не сопелкинская. У Сопелкиной голова кастрюлькой, а здесь мутная пузатая банка из-под каких-нибудь огурцов или помидоров. А еще в таких вот уродинах наш сосед дядя Ваня Кочкин выращивает китайский гриб.

Все, что ниже, правда, было соседкино: те же тапки на босу ногу с разбегающимися во все стороны пальцами, тот же ношенный халат с лебедями.

Наша коридорная лампочка в это время чихнула светом, и я понял, что сравнение с банкой, было вовсе никаким не сравнением. Это была голая правда. Действительно, на голове у соседки сидела пыльная стеклянная банка, что подтверждалось наклейкой с надписью: «Огурцы маринованные». Сама Сопелкина занималась тем, что, вцепившись в эту банку руками, то ли свинчивала ее с себя, то ли, наоборот, навинчивала. Мелкие подводные звуки вяло вылетали из-под стекла и тут же, на лету, умирали, съеденные коммунальными стенами.

— Любовь Павловна, вам помочь?

Осторожно, прижимаясь к стене, я отправился выяснять ситуацию. Пару метров не дойдя до соседки, я внимательно вгляделся в стекло, пытаясь по шевелению губ разобрать ее невнятные речи. У меня ничего не вышло: мешала квадратная этикетка, наклеенная как раз на том месте, где шевелился соседкин рот.

— Заплачет рыбачка, упав ничком... — заорали дуэтом у меня за спиной Щелчков и общественное животное Тимофей Петрович.

— Эй, потише там! — крикнул я, и они заткнулись.

Я жестами показал Сопелкиной, что надо повернуть банку, чтобы был виден рот.

Соседка в ответ на это по-щучьи выпучила глаза и постучала кулаком по стеклу. Из щели между шеей и краем банки просачивалось глухое бульканье: что-то она мне говорила. Я сделал пару полушагов вперед, но все равно ничего не понял.