Кем бы я была, если бы не была собой - Буллвинкел Рита

Я вернулась к своему столу и села. Собрала комплекты документов для писем о зачислении. Заказала музыкальные журналы для факультетской библиотеки. Скрепила степлером учебные планы для нескольких классов. Разложила по алфавиту сотни партитур из картотеки профессора Робинсона. Протерла картотечный шкаф влажной тряпкой. Позвонила мужу.

– Привет, – сказал муж. – Как прошло утро?

– Прошло хорошо, – ответила я. – Чем сегодня поужинаем?

– Свиными отбивными, – сказал муж.

По пути домой пробок не было. Над дорогой склонились деревья с распускающимися почками, на черных валунах отражались белые солнечные блики.

Я проехала место, где произошла авария. Обломки уже убрали. Я задумалась, куда увезли тело человека, чья голова утром лежала на руле. Задумалась, куда увезли его жену. Я представила морг, где лежал ее муж, – ряды холодильников-картотек. Представила картотеки своего музыкального факультета, заполненные распополамленными телами вместо партитур, картотечные шкафы профессора Робинсона, которые выдвигаются в бесконечно длинные лотки. Представила, как открываю шкаф и протираю пространство между двумя половинками тела влажной тряпкой. Представила, как закрываю шкаф и возвращаюсь в кабинет с арфами. Там студенты настраивают инструменты. Я впитываю в себя звуки арф и становлюсь арфа-собой.

Я вылезла из машины, зашла в дом, сняла куртку и выпила стакан воды. Затем вынула ноутбук, поискала предстоящие выступления арфистов и увидела, что завтра вечером играет оркестр кельтских арф. Я купила два билета.

Я решила принять душ, пока муж не вернулся домой, пошла в ванную и разделась. Горячая вода хлынула мне на голову и залила глаза. Я стояла неподвижно. Мне нравится ощущать на себе потоки воды, нравится, как она течет по закрытым векам. Я запрокинула голову и позволила воде проникнуть в рот. Я сделала глоток горячей воды и представила, как она движется внутри меня, пока снаружи горячая вода повторяет изгибы моего позвоночника.

В ванной я поняла, откуда знаю о малайзийской жене. Я вдруг очень четко вспомнила историю бывшего парня. Даже вспомнила цвет дивана, на котором он сидел, когда ее рассказывал. Темно-зеленый. С нами были друзья. Мой парень наклонился ко мне и нервно пошутил о своей семье. А потом рассказал историю о распополамленном дядюшке и резко замолчал, будто собирался заплакать. Я сказала, что уже слишком поздно для подобных разговоров, ободряюще улыбнулась и попросила проводить меня домой. Потом он остался на ночь. У меня не было кровати, и матрас лежал прямо на полу. Когда мы легли, он был необычно молчаливым: то ли потому, что выпил, то ли потому, что его расстроила собственная история. Я не знакома была с его родителями, поэтому не знала, кого, по его мнению, эта история порочит. Может, он чувствовал что-то вроде вины или ответственности за то, что был с тем дядюшкой одной крови. А может, испугался, что проговорился о потомственном безумии, которое передается каждому члену его семьи, и теперь я не смогу смотреть на него прежним взглядом. Он лежал ко мне спиной. По его размеренному дыханию было непонятно, спит он или нет. Я коснулась пальцами его головы, провела за ухом, спустилась по позвоночнику. Я зарылась руками ему в волосы и прижалась губами к затылку. Так мы и уснули. Я вспомнила, как проснулась утром, обнимая его голову.

Из душа потекла холодная вода. Я выключила воду и услышала, как муж в соседней комнате нарезает овощи.

Я вылезла из душа, высушила волосы и оделась к ужину. Затем вышла из спальни и поцеловала мужа в щеку. Еда выглядела великолепно. В салат муж положил козий сыр, засахаренный пекан и клюкву. Свиные отбивные он обжарил и полил соусом. Картофельное пюре с зеленым луком подал отдельно. Я села за стол и посмотрела на мужа.

– Еда выглядит божественно.

– Спасибо, – сказал муж. – Как прошел день?

– Ну, – сказала я. – Все было хорошо, но с коллегой случилось кое-что неприятное. Умер ее брат.

– Боже мой, – сказал муж. – Это ужасно. Он был молодой?

– Да, весьма. Ему было тридцать семь. Он был инженером на нефтяной вышке и много работал в Малайзии.

– От чего он умер? – спросил муж.

– Он умер от сердечного приступа.

– Он умер в Малайзии или здесь?

– Он умер в Малайзии. Родственники еще не решили, кто поедет за телом.

– Думаю, нам следует позвать ее семью на ужин, – сказал муж.

– Ты прав.

После ужина муж ушел читать, а я помыла посуду. Затем включила музыку и тоже попыталась сесть за чтение, но не смогла сосредоточиться и в конце концов надела теннисные туфли, чтобы сходить прогуляться.

– Пойду погуляю, – сказала я мужу.

– Ты в порядке? Хочешь, я пойду с тобой?

– Думаю, мне лучше прогуляться в одиночестве.

Я надела толстовку и тихонько закрыла за собой дверь. Пройдясь по нашей улице, я пнула несколько веточек, которые упали на дорогу.

Я подумала о распополамленном дядюшке и попыталась вспомнить что-нибудь о бывшем парне. Мы встречались недолго. Я вспомнила, что он был очень неуверенным в себе и постоянно пытался набить себе цену. Казалось, он очень много всего чувствовал, а выражать эти чувства не умел. Но тогда он был совсем молодым. Может, с тех пор все изменилось.

Я прогуливалась по своему району и вдруг подумала, что он мог мне соврать. Что не было никакой малайзийской жены. Что он придумал эту историю, чтобы привлечь внимание. Кажется, он был из тех парней, которые могли бы сделать что-то подобное – например, видя, что девушка больше не заинтересована в том, чтобы с ним спать, придумать, что его бил отец: просто чтобы вызвать жалость. Он был из тех парней, которые не боятся показаться сломленными и надеются пробудить у своих возлюбленных желание его исцелить.

Я вспомнила, как выглядело лицо моего парня, когда он рассказывал эту историю, и попыталась вычислить, была ли в нем хоть капля искренности. Решила, что не могу сказать наверняка или, может, просто не могу как следует вспомнить его лицо. А затем я решила, что это и не важно. Разумеется, малайзийская жена существовала. По крайней мере, в моем воображении и, вполне вероятно, среди обломков той машины, что я видела утром.

Я вернулась домой и постирала белье. Затем разделась, легла в постель и немного почитала. Пришел муж и лег рядом. Он уснул.

Я тоже попыталась заснуть, затем встала и пошла чего-нибудь выпить. Я сидела в темной кухне. Небо было ясное и потихоньку светлело. Я нарисовала на салфетке наши с мужем портреты и попыталась разобраться, к чьей же судьбе я особенно неравнодушна: распополамленного мужа или малайзийской жены.

Быть неравнодушным к кому-то – не обязательно значит соглашаться с ним или считать морально правым. Быть неравнодушным – значит интересоваться. Малайзийская жена точно не жила хорошей жизнью. Она вышла замуж за человека, который сделал ей детей, но проявлял к ним удивительное равнодушие. Он умер и оставил их одних. Я предположила, что малайзийская жена была мне интересна лишь как представитель своего общества. Как она жила с половинкой мужа? И какой ее жизнь стала после его смерти? Ее участь была ужасна, но я решила, что меня это не интересует. Меня интересует распополамленный муж и методы, с помощью которых он себя распополамил. А может, смутное очертание зловещей идеи о том, что некоторых людей нужно разделять на половинки. Что настоящая любовь к одному-единственному – всего лишь распространенное заблуждение. Так что я решила, что не могу оставаться равнодушной к распополамленному мужу и что я его ненавижу.

Тогда я впервые за день подумала о его американской жене. О квартире, в которой она жила со своей половинкой мужа, об их телевизоре, о счетах за воду и о том, как они вытирались одним полотенцем. Я задумалась, продолжила она любить его после смерти или нет. Любить ту половинку, что жила с ней. Задумалась, как и когда она получила его тело. Задумалась, какими были похороны и были ли они вообще. На месте американской жены я бы разрезала тело вдоль и отправила одну половину малайзийской жене. Все по-честному.