Старик поднял глаза, и лицо у него было исхудалое и грустное, как у моего отца, когда он овдовел, когда он стал старым-престарым человеком.
И Траут увидал, что я держу в руке яблоко.
– Скоро мне исполнится пятьдесят лет, мистер Траут, – сказал я ему. – Я себя чищу и обновляю для грядущей, совершенно иной жизни, которая ждет меня. В таком же душевном состоянии граф Толстой отпустил своих крепостных. Томас Джефферсон освободил своих братьев. Я же хочу дать свободу всем литературным героям, которые верой и правдой служили мне в течение всей моей литературной деятельности.
Вы – единственный, кому я об этом рассказываю. Для всех остальных нынешний вечер ничем не будет отличаться от других. Встаньте, мистер Траут, вы свободны.
Пошатываясь, он встал с колен.
Я мог бы пожать ему руку, но правая его рука была изранена, и наши руки так и повисли в воздухе.
– Bon voyage [12], – сказал я. И я исчез.
Лениво и легко я проплыл в пустоте – я там прячусь, когда дематериализуюсь. Голос Траута звучал все слабей и слабей, и расстояние меж нами росло и росло.
Его голос был голосом моего отца. Я слышал отца – и я видел мою мать в пустоте. Моя мать была далеко-далеко от меня, ведь это она оставила мне в наследство мысли о самоубийстве. Маленькое ручное зеркальце – «лужица» – проплывало мимо меня. У него была ручка и рамка из перламутра. Я легко поймал его и поднес к своему правому глазу – он выглядел так:
Вот что кричал мне Килгор Траут голосом моего отца:
– Верни мне молодость, верни мне молодость! Верни мне молодость!
