Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл

Я поступила глупо, возобновив переписку с Фрэнсисом, отправляя ему тоскливые отчеты, которые были одновременно горькими жалобами на судьбу, мольбами о помощи и выплесками отчаяния. Он отвечал с нежным сочувствием. По крайней мере, мы снова общались. Когда он попросил меня договориться о посещении одного частного пансионата в двадцати милях от Хедингтона, я решила, что он неожиданно разжился деньгами, и согласилась. Попросить о помощи Рейчел я не могла, так как ее только что прооперировали. Я послала ей фрукты, цветы и добрые пожелания. Мне было непонятно, что́ происходит с Перси: спускается ли он наконец по склону, или сорвался с обрыва, или просто временно угодил в яму на ровной поверхности. Впрочем, это не имело значения. Главным было держаться. Я находила опору в повседневных обязанностях. Мы все еще ходили вместе за покупками. Я стирала, готовила, убирала комнаты. Мне казалось, что я сумею привыкнуть к новому режиму сна и бодрствования, заданному Перси. Но уже к раннему вечеру я приходила во взвинченное, лихорадочное состояние, заснуть в котором было немыслимо, и мне оставалось только вновь писать Фрэнсису.

Я не могу вспомнить, сколько продолжался этот бредовый период. Мне чудилось, что он растянулся на долгие месяцы, и тут помогли дневники. Записей мало, но даты ясны. Он занял сорок три дня. Все границы размылись — между намерением и памятью о совершенном действии, между выдумкой и знанием, надеждой и обретением, и наконец, как я полагаю, между добром и злом. Наступил день, на который нам назначили визит в пансионат, но Перси наотрез отказался даже приближаться к «еще одной гостинице». Мне не хватило упорства на то, чтобы уговорить или заставить его. Я позвонила туда, чтобы извиниться, и теплый голос регистраторши чуть не довел меня до слез. Когда я сказала Фрэнсису, что мы пропустили встречу, это, похоже, не произвело на него никакого впечатления.

Неделю спустя, примерно в десять вечера, я была на кухне — сидела за откидным пластиковым столиком, который служил нам для чайных и кофейных принадлежностей. Перси спал. Полчаса назад я поднималась наверх проверить его. Теперь я не читала и даже не думала — просто сидела в своем обычном отупении, слишком возбужденная, чтобы ложиться в постель, слишком измотанная, чтобы писать очередной мейл или браться за груду кастрюль и тарелок рядом с раковиной. Если бы я и услышала, как открылась калитка позади дома, то все равно не пошевелилась бы. Мое безразличие было глубоким. Но когда кто-то постучал в стекло задней двери, я вздрогнула, обернулась и увидела в темноте смутные очертания лица. Когда я впустила Фрэнсиса, мы не обнялись. На нем были кожаные перчатки и черная широкополая шляпа, которую он никогда раньше при мне не надевал. Он выглядел нездоровым — бледный с иссиня-зеленоватым оттенком. Возможно, просто небрит. На плече у него висела матерчатая сумка. Это было странно, однако я не удивилась его появлению.

— Что ты делаешь? — глупо спросила я.

— Где он?

— Спит. Куда ты идешь?

— Оставайся здесь.

Я должна была мгновенно понять, куда он идет и что собирается сделать. Но меня одолел ступор, какая-то растительная заторможенность. Прежде чем я сумела двинуться с места, прошло больше чем полминуты. Я старалась поспешить, но мои ноги отяжелели и отказывались слушаться. Я словно брела по пояс в патоке. Как объяснить мое поведение? Если в голове моей было так пусто, зачем я тогда встала, почему старалась спешить? Я знала: приближается то, что я обязана предотвратить. Никто не поверит, что я знала и в то же время не знала, или предпочитала не знать. Логика испарилась. Я кое-как выбралась из кухни и уже в коридоре, по дороге к лестнице, услышала голоса. Фрэнсис обращался к Перси, и тот позвал меня по имени, хотя без всякой тревоги. Когда я достигла подножия лестницы, Перси летел по ней вниз головой, протянув ко мне руки, разинув рот в беззвучном ужасе падения над последним прямым отрезком. Вместо того чтобы попытаться поймать его, я инстинктивно отскочила. Его голова со стуком ударилась об пол, и он обмяк на плитке лицом вниз. Фрэнсис торопливо сбежал вслед за ним. Не успела я шевельнуться или заговорить, как он опустился на колени рядом с головой Перси, и у меня мелькнула мысль, что он хочет ему помочь. Неужели у меня и вправду возникла такая мысль? Он вынул из своей сумки не набор неотложной помощи, а квадратный молоток с короткой ручкой, похожий на киянку, только металлический. И я осмелилась удивиться. Другой рукой он сгреб Перси за волосы и рывком поднял ему голову. Я выкрикнула имя Фрэнсиса, но не шелохнулась. Он с силой опустил молоток на лоб, или в лоб, Перси. Раздался низкий приглушенный хряск, но с легким и более высоким призвуком, как будто порвалась тонкая ажурная ткань.

Что я должна была сделать? Запереть парадную дверь и французские окна в кухне, вызвать полицию, удерживать Фрэнсиса в доме, пока они не приедут? Я не подумала ни о чем — даже о том, что меня примут за соучастницу и что деваться мне некуда. Я могла только смотреть. Фрэнсис сунул молоток в черный пластиковый пакет и спрятал в сумку. Потом наклонился над Перси и повернул его лицом в лужу крови, которая быстро растекалась двумя длинными ручейками. С трудом встал, переступил через кровь и подошел ко мне. Его била дрожь.

— Он мертв. Слушай. Вивиен, ты слушаешь? Посмотри на меня. Ты должна стереть все мейлы, мне, от меня, ясно? И любые копии, если есть. Еще у тебя мои письма. Уничтожь их. Ты слышишь? Не выходи со мной на связь. Дай мне пять минут, потом звони в скорую. Не в полицию! Ты все поняла? Запри заднюю калитку и дверь на кухне. И помни, все будет хорошо.

По его виду было не похоже, что он в это верит, и моего ответа он ждать не стал. Он пошел в кухню. Там что-то грохнуло. Он наткнулся на столик и сшиб тарелку. Я услышала, как открылось и закрылось французское окно. Я по-прежнему стояла там же, в десяти футах от места, где лежал бедный Перси. Мне надо было подойти к нему, но я струсила и не смогла: а вдруг он и правда мертв? А вдруг еще жив? В мозгу у меня вертелась одна мысль: как я, тупая пособница, узнаю, что прошло пять минут? Откуда мы считаем? Я не могла понять, что́ показывают мои наручные часы: мне казалось, что они надеты вверх ногами. Я замерла, не сводя глаз с Перси. Я надеялась, что он пошевелится, смертельно боялась этого, пыталась вспомнить другие инструкции, которые дал мне Фрэнсис. Когда я снова взглянула на часы, мне почудилось, что их стрелки повернулись в обратном направлении.

Мы не общались семь месяцев. Мои терзания — ужас, отчаяние и ненависть к себе, слезы перед сестрой, сочувствующими друзьями и незнакомцами — были восприняты всеми, включая полицейских, врачей и местного репортера, как проявление естественной скорби женщины, которую постигло страшное горе. Притворяться не требовалось. Я плакала и худела, ни от кого не таясь, и люди видели во мне благородную вдову, верную жену, которая пожертвовала всем — карьерой, обществом, комфортом — ради ухода за несчастным больным мужем. Кое-что из этого было правдой, и я пряталась, съежившись за валуном моей показной добродетели. По ночам я лежала, парализованная своим отвратительным двуличием, но об этом никому знать не следовало. Я любила Перси и хотела, чтобы он был жив, и вместе с тем хотела избавиться от домашней каторги, чтобы жить в райской зеленой долине со своим любовником. Нет, не совсем так. Я любила Фрэнсиса и зеленую долину, но никогда не пошла бы ради них на убийство. Мой роман с ним был секретом полишинеля, известным части коллег и, конечно, Гарри Киченеру. Никто не думал, что это может иметь отношение к трагедии с Перси. Никто не пришел ко мне домой, чтобы залезть в мой компьютер и поискать в нем следы стертых имейлов, адресованных знаменитому поэту или полученных от него. Ни один проницательный коп не явился, чтобы извлечь из камина обгоревшие клочки писем Фрэнсиса Бланди.

Как известно, споткнуться и упасть с лестницы — обычная причина смерти. Старики, пьяницы и одуревшие от наркотиков поп-звезды проделывают это ежедневно. Каждый больной Альцгеймером с медицински засвидетельствованным нарушением моторики просто занимал очередь на обобщенной лестничной площадке, как ребенок в тесной толпе других детей, которым не терпится прокатиться с горки. Патологоанатому в полуподвале Больницы Джона Рэдклиффа не понадобилось пускать в ход визжащий краниотом, дабы установить, что черепно-мозговые травмы покойного представляют собой естественное следствие падения его тяжелого тела со значительной высоты и, согласно неумолимому закону тяготения, плотного контакта оного с неровным плиточным покрытием. Что же до тошнотворных предосторожностей Фрэнсиса — широкополой шляпы, чтобы обмануть камеру наружного наблюдения, перчаток, чтобы не оставить отпечатков пальцев, машины, припаркованной за две мили перед многолюдным кафе, молотка, взятого с собой на случай, если Перси будет еще жив после того, как его столкнут с лестницы, и выброшенного впоследствии в мутные воды Черуэлла близ знаменитого паба «Вики армз», письменно зафиксированного намерения устроить Перси в хороший пансионат, — все они оказались нелепой театральщиной. Никто ничего не проверял. Всем было начхать. Официальное заключение — смерть в результате несчастного случая — никого не удивило. Коронер, второй в моей жизни, мягко пожурил в суде меня и патронажную сестру за то, что мы не позаботились вовремя оборудовать Перси спальню на первом этаже. Будущим опекунам на заметку.