Что мы можем знать - Макьюэн Иэн Расселл

Чтобы отвлечься, я меняла что-нибудь в комнате: передвигала вазу, возилась с кофемашиной, протирала полированные поверхности. Моя давняя страсть к порядку. Но я сочинила себе другой образ: богатой избалованной неженки, привычной к пуховым перинам и уставшей от комфорта, бесталанной бездельницы в летаргической дреме среди мягкой мебели. А Фрэнсис? Прикончив моего мужа, чтобы заполучить меня, он проводил у себя в кабинете по четырнадцать, а то и шестнадцать часов в сутки — писал эссе о четырех американских поэтах, Джаррелле, Лоуэлле, Хекте и Шварце. Все мужчины. Кого это волновало? Если бы мне хватило энергии и целеустремленности, я написала бы о четырех женщинах. Отсутствие Фрэнсиса, его рассеянность во время наших общих трапез могли бы только подтолкнуть меня к тому, чтобы окунуться в работу. Но этой ленивой немолодой паршивке ничего не стоило убедить себя, что ее соблазнили, предали и бросили, как бледную героиню ричардсоновского романа.

На самом деле все было не так уж плохо. Мой дневник, в отличие от памяти, подсказывает, что мы беседовали допоздна, занимались сексом, я готовила какие-то экзотические блюда. Когда он с головой уходил в свои труды, я помогала ему с перепиской. Следующим летом я начала осваивать ближайшие окрестности — как правило, в одиночку, но иногда с Рейчел или Питером, к тому времени уже долговязым подростком, помешанным на физике с математикой. Когда я ходила одна, мне страшно не хватало Перси, его неизменной доброты и интереса к растениям и живым существам. Заметив что-нибудь любопытное, я обсуждала это с ним в своих мыслях. Бывали случаи, когда, оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто меня не видит и не слышит, я садилась на траву и плакала.

В тот первый год в Амбаре я вела в оксфордской летней школе курсы для американских студентов. Они заразили меня своим энтузиазмом, и осенью я наконец взялась за книгу об Эйкенхеде. Ее длинный вступительный раздел я посвятила обзору интеллектуальных и религиозных течений последней четверти семнадцатого века. В связи с этим мне понадобилось проводить немало времени в Лондоне — в Королевском обществе, библиотеке фонда «Уэлком траст» и Британской библиотеке — и в оксфордской Бодлианке. Я неоднократно ночевала у Рейчел и как могла старалась ладить с ее мужем Майклом. Казалось, он не одобряет меня из принципа, хотя я так и не набралась смелости спросить, что это за принцип. Теперь я стала замечать, что каждый раз возвращаюсь в Амбар со все большей охотой. Дома было так хорошо! К той поре мы уже обросли маленькой компанией, тоже обожающей нашу усадьбу. В нее входили, само собой, Джейн и Гарри. Затем Тони с Джоном, ботаник и ветеринар, гей-пара. Романистка Мэри Шелдрейк и ее беспутный муженек Грэм. Позже к ним добавились молодая журналистка Гарриет Гейдж, написавшая о Фрэнсисе лестный очерк, и ее муж Крис, оказавшийся для нас очень полезным по части мелкого ремонта. Были и многие другие, но это ядро практически не менялось. Я ценила их за то, что они такие разные и всегда готовы помочь мне стряпать, стирать или разбирать постельное белье, если им вздумается остаться на ночь.

Появление Гейджей в нашей жизни было связано с одним незначительным происшествием, застрявшим у меня в памяти и повлекшим за собой некоторые последствия для моей личной жизни. Оно касалось стилистики. После шумихи вокруг «Пиршества» прошел год, новообретенная слава Фрэнсиса поблекла, и он начал опасаться за свой статус. Широкая публика забыла о нем, как забывала в свое время о многих других поэтах. Когда к его издателю обратились из «Вэнити фэйр» с просьбой об очерке, Фрэнсис, который никогда не жаловал репортеров, согласился — к общему удивлению, особенно моему. К нам прислали Гарриет. Фрэнсис был твердо намерен вести себя максимально любезно, однако ему не удалось полностью скрыть скептицизм. Хоть он и не признавал этого, у него инстинктивно вызывали сомнения интеллектуальные способности любого, кто не учился в Оксфорде; впрочем, он уважал кембриджских представителей точных наук. Гарриет окончила Ньюкаслский университет. Она знала его стихи, к месту цитировала их и не задавала глупых вопросов. Еще она отличалась красотой и носила милые одежки из благотворительных магазинов. Если у него и забрезжили романтические намерения, она явно была не его поля ягодой. Она держалась с ним вежливо и обходительно, как подобает профессионалу, и в один из следующих визитов сказала мне, что любит своего мужа. После двухчасовой беседы с хозяином и прогулки по саду со мной она уехала, успев заметно расположить к себе Фрэнсиса. Когда интервью вышло, он расположился к ней еще больше. Она выдала ему весь набор: «первый среди равных», «голос, который страна вряд ли заслужила», «глубочайший знаток ущербной, но небезнадежной человеческой природы» и наконец, в последней строке, заветное слово на «г» — «этот бесспорный гений, Фрэнсис Бланди». Фотограф тоже оказался на высоте, хотя с ним поэт был груб и нетерпелив. Номер вышел с портретом Фрэнсиса во всю обложку — в мягком закатном сиянии, на фоне живописной долины с речкой, одинокий гений снисходительно хмурился, великодушно прощая людям их грехи. Он прочел статью несколько раз и пожелал пригласить Гарриет на ланч.

Месяц спустя она прибыла со своим мужем Крисом, и перед Фрэнсисом возникло новое коммуникативное препятствие. Он легко отдавал распоряжения рабочим и продавцам, но терялся, когда ему приходилось общаться с людьми без высшего образования на равных. Он не знал, как себя держать. А может, это было презрение, или и то и другое в равной степени. Его уязвляли некоторые особенности произношения и расхожие солецизмы. Он просто не мог поверить в адекватность человека, спрашивающего «сколько время?» или путающего «одеть» и «надеть».

Крис был высок, строен и крепок. Симпатичный, подумала я. За ланчем он в основном помалкивал, так что я решила изобразить радушную хозяйку и спросила, чем он занимается. Он стал объяснять, что время от времени помогает одному детскому театру, хотя по факту у них нет денег, чтобы ему заплатить. Фрэнсис не выдержал.

— Прошу вас, Крис. В этом доме никогда не говорите «по факту».

Наш молодой гость перевел взгляд с Фрэнсиса на Гарриет, потом обратно на Фрэнсиса.

— Чего?

Это лишь подлило масла в огонь.

— По факту, — повторил Фрэнсис. — Так говорить неправильно. Вы издеваетесь над языком. Не надо.

Крис покачал головой и принялся дальше рассказывать мне о своей работе. Когда они вдвоем уехали, я без обиняков заявила Фрэнсису, что он вел себя по-хамски.

— На кой хрен он сдался этой девице? — возразил мой муж. — Он же полный кретин.

— Ничего подобного.

— Да ты послушай, как он говорит!

У меня в дневнике остался подробный отчет и о следующем посещении Гейджами нашей усадьбы. Оно произошло через полтора месяца. На сей раз с нами были Джейн с Гарри, и мы ужинали. Погода стояла теплая, и мы выпили по аперитиву в саду. Потом, уже в доме, за столом, разговор зашел о последствиях мирового кризиса конца нулевых. В ответ на вопрос Гарри Крис сказал, что в той области, где он сейчас трудится, — поставке шатров для выездных свадеб — бизнес по факту восстанавливается.

— Опять «по факту», — вмешался Фрэнсис с нескрываемым раздражением. — Я с ума сойду. Сделайте одолжение, Крис. Вычеркните это из своего словаря.

Настала внезапная тишина. Крис положил нож с вилкой, выпрямился на стуле и скрестил руки на груди. Потом веско заговорил — и мне показалось, что он произнес запретные слова нарочно, а перед тем произвел некоторую подготовку.

— Видите ли, мистер Бланди, я употребил это выражение в нашей беседе, выбрав его среди синонимов с разной стилистической окраской. Оно соответствует стилю разговора — моему стилю, и хотя в этом синонимическом ряду...

— Благодарю вас, Крис. Не надо читать мне лекцию о синонимических рядах.

— А по мне, так надо.

Тишина сгустилась. В кои-то веки Фрэнсис от изумления потерял дар речи.

У меня возникло впечатление, что Крис намеренно утрирует свой простонародный лондонский акцент.