Исход - Сысоева Юлия

– Дружные у вас сестры, я горжусь ими, – весело вставил Майкл, убегая дальше. Похоже, что ему одному было весело и собирался он точно на праздник.

Через час приехали сыновья Гонсалеса, доставили еще один трак с прицепом для перевозки кур. Отобрали лучших несушек и трех петухов. Куры от ужаса бились в истерике и истошно орали, пока Гонсалесы не подмешали им в воду какое-то специальное успокоительное снадобье. Куры обмякли и с недовольным ворчанием расселись, нахохлившись, на своих подстилках.

– Мы так всегда делаем, когда цыплят на маркет вывозим, – пояснил старший из братьев.

Собаки же тем временем бесновались все сильнее. Некоторые долаялись до хрипоты, скалили зубы и пускали слюну, другие продолжали заходиться громким лаем и биться о решетки вольера. Один Бим не лаял. Он тихо лежал на полу вольера, положив морду между своими шестипалыми передними лапами, и с грустью смотрел на все происходящее, приподнимая то одну бровь, то другую.

– Сестры, проверьте все еще раз! Все теплые вещи забираем, одеяла самые теплые берем, обувь самую удобную, лучше для хайкинга. Нет ботинок? Одеял не хватает? Поищите еще в рухольной.

«Надо бы зайти в келию, собрать свои вещи, выпить таблетку от головы, хоть немного выдохнуть, – думала я, морщась от ощущения сидевшего внутри черепа краба с клешнями и переводя взгляд с одного дела на другое, не зная, за что хвататься. – Надо еще проверить, как идут дела в храме у Ангелины с сестрами, и появился ли там отец Роберт, все ли святыни собраны и упакованы…»

– Матушка, упаковка закончилась, иконы не во что оборачивать, – доложила по рации сестра София. – Прием, матушка!

– Слышу, слышу, простыни берите, скатерти, покрывала, заворачивайте и выносите в автобус!

Рация зашипела и отключилась.

Я вошла в прохладную келию (кондиционер работал на полную), перевела дыхание, осмотрелась по сторонам. Мамин крест, иконы, лампада. Тишина. Все как всегда. Даже не верилось в то, что происходящее сейчас в монастыре – не сон. Вот она, реальность: тихо, прохладно… Сейчас я опущусь в кресло, закрою глаза – и бредовое видение уйдет. Я встала на колени перед иконами, постояла так молча. Потом достала таблетку, налила воды, выпила сразу целый стакан, налила еще.

Опять ожила рация в кармане.

– Матушка, надо решить, какие иконы с собой взять, какие оставляем и переносим в деревянную церковь, – как птичка, чирикала Ангелина.

Когда я слышала тонкий васильковый голосок Ангелины, мне всегда казалось, что это голос Мэри. Иногда это утешало, иногда тяготило.

«У монаха нет прошлого», – повторяла я мысленно, но прошлое так и не отпускало все эти годы. Я вспомнила никелированную кнопку звонка: «Не сработала кнопка, прошлое, как призрачная тень, зашло в монастырь вместе со мной».

– Матушка, прием, как слышно?

– Да слышу, слышу, сейчас подойду и все разберем.

Провизией занялась Тамара – монахиня средних лет, крепкая, энергичная, полная, низенькая, похожая на реактивный колобок. С присущим ей строгим абсолютизмом она была беспощадной и к себе, и к другим. Выражением лица Тамара походила на важную индюшку, знающую обо всех делах на птичьем дворе. Ее осведомленности мог позавидовать любой начальник. Она это понимала и особенно ценила себя за это. Я и не помышляла ее контролировать, абсолютно уверенная, что Тамара все сделает четко и с педантичной точностью.

С Тамариными организаторскими способностями и навыками ей бы игуменьей быть. Монастырь бы сиял порядком! Я не умею так блестяще организовывать ни себя, ни других. Тамара же многозаботливостью и проворностью напоминала мне Евангельскую Марфу: за словом в карман не полезет и, если надо, сделает замечание самому Спасителю: «Господи, или Тебе дела нет, скажи сестре, и пусть поможет мне» [13].

Провизия под руководством Тамары была собрана и упакована безукоризненно. Она властно командовала братьями Гонсалесами, оставшимися помочь таскать тяжести, видя, что сестры падают с ног, а Майкл один не справляется. Ее высокий голос с переходами на фальцет резал уши, а прямоугольные стекла очков бликовали так, что казалось, будто Тамара мечет искры из глаз.

Поздно вечером готовились к последней службе, вечерней и литургии Василия Великого, как положено по уставу в этот день. Стены в храме непривычно зияли бледной пустотой на месте снятых икон, а их безмолвие становилось слишком осязаемым.

Печально ударили в колокол. Робкий свет лампад и свечей бликовал теплыми отсветами на сосредоточенных лицах сестер. Прятали слезы, прятали лица. Момент тайной вечери, совершенной Христом в Сионской горнице, – это личное переживание. Общение, которое происходит только с Господом наедине. Его прощание с учениками и восхождение на Голгофу. Это была та самая ночь, когда Христос был предан, взял хлеб в руки, благословил и преломил его, дав апостолам… Первая литургия, совершенная Господом на Земле… а потом надо было уходить.

Пели тихо и торжественно. Собаки, обессилевшие за день, умолкли, пустыня немела под выгнутым куполом черного неба. Луна взошла, осветив пустынные холмы равнодушным ледяным блеском. Холодно. Сизые тени поползли по монастырскому кладбищу и каменным стенам построек. Из окон храма выливался на улицу нежно-трепетный свет горящих свечей. Он сливался с лунным свечением, растекаясь по земле золотистыми ручейками. Все замерло в ужасающей таинственности момента.

Отец Роберт возглашал:

– «Приимите, ядите, сие есть Тело Мое, еже за вас ломимое во оставление грехов… пийте от нея вси, сия есть Кровь Моя Новаго Завета, яже за вас и за многих изливаемая во оставление грехов».

Из храма выходили, опустив головы, хотелось молчания. Тихо рассаживались по приготовленным автобусам.

Глава седьмая

Распахнутые монастырские ворота медленно выпустили караван машин в глубокую ночную пустыню. Мы уезжали – как еврейский народ вышел ночью, чтобы никогда не вернуться назад. Зашла луна, забрав с собой остатки скупого света. Теперь лишь свет фар выхватывал из темноты раскинувшиеся драконьи лапы кактусов. Потревоженные зайцы спешили скрыться в кустах.

Колонну возглавил Майкл с сыном Даниилом на своем траке. Затем цепочкой шли три автодома, на пять человек каждый; один автобус, отведенный под храм, куда поместили все для богослужения и даже успели наспех сделать подобие алтаря, где можно было служить литургию. Далее ехали грузовичок с хозяйственным скарбом, дополнительным баком для дозаправки топливом и прицепом для кур, и мой старый джип. Все машины были под завязку набиты вещами и всем необходимым. Отец Роберт пожелал ехать в храмовом автобусе, а сестры, кто не был за рулем, разместились в автодомах.

– Сестры, поспите, пока едем, на рассвете найдем место для отдыха, поменяем водителей, – произнесла я по рации.

Наступившую тишину вновь нарушил взволнованный голос замыкающей Ангелины, которая ехала в джипе.

– Сестры, сестры, прием, там Бим бежит за машинами, там Бим! Надо остановиться!

Я посмотрела в зеркало, но увидела только размытые огни фар, идущих сзади машин.

– Тормозите.

Остановились. Ангелина выпрыгнула из джипа. Навстречу, чуть не сбив ее с ног, радостно виляя задом и скуля, бросился Бим.

– Ну, вот, видите, он не захотел оставаться, не захотел, он с нами! Бим, скорее впрыгивай в машину! – восклицала Ангелина.

Не успели усесться по машинам, как на горизонте со стороны монастыря показалось оранжево-красное зловещее зарево. Оно набирало силу, словно пытаясь растопить густой гудрон ночного неба.

– Что это? – прошептала Ангелина. Сестры высыпали из машин, пронесся шепот, как шелест листьев.

Я обняла напрягшегося всем телом Бима, который успел выпрыгнуть из джипа, потом резко встала и голосом, вдруг ставшим стальным, скомандовала:

– По машинам! Нам надо ехать. Хватит зевать по сторонам. Это всего лишь деревянные стены старой церкви. Едем.