Тихое - Огнев Евгений Николаевич

Слава еще успел подумать, что, несмотря на вид, нет тут, в сущности, ничего страшного: кровь ему потом перельют, переливают же ее вроде бы? Ну вот, не проблема!

Но в этот момент что-то схватило его за ногу, и вновь стало очень больно. Только в этот раз не в руке, а в том месте, где схватили: будто иглы в кожу впились. Хуже всего, его потащило в сторону и вниз, затягивало в лужу. Ничего не понимая, он осмотрелся и вдруг увидел то, что торчит из воды… то, что схватило его…

– Какого… – успел возмутиться он, а потом настал момент полной, но ужасной ясности.

Лужа… Лужа вокруг него. Ее поверхность – это же точь-в-точь то же самое, что и стекло. Отвратительная, сплошь в язвах и наростах лапа росла из воды все быстрее и каждый раз перехватывалась, теперь держа его за предплечье, и с огромной силой тянула на глубину. Слава уже не думал о том, что в рану могут попасть микробы, он отчаянно сопротивлялся, упирался в дно обеими руками, но тварь была сильнее… А еще с каждой секундой этой самой твари становилось все больше.

Как же он жалел, что согласился на предложение шефа.

К утру гроза прекратилась и должна была оставить ощущение свежести, но вместо этого ветер переменился и потянул с болот неприятный метановый запах.

Саня проснулся в семь часов под пение Паши. Фотограф пошел в душевую, включил там какую-то попсу и с удовольствием подпевал исполнителям на всю гостиницу.

Журналист вышел из своей комнаты, дошел до душевой, постучался и спросил:

– Паш, у тебя все хорошо?

Тот выключил воду, чтобы было лучше слышно:

– Да, а что такое?

– Звуки издаешь такие… Будто ты при смерти.

Фотограф заржал и послал приятеля куда подальше. Через десять минут он освободил душевую, но предупредил, что горячей воды нет.

– Ожидаемо, – пробурчал Саня и пошел под холодную, надеясь, что она приведет его в чувство.

Голова гудела – ночью он не столько спал, сколько боролся за сон. Он не помнил, что именно ему снилось, но просыпался раз десять, не меньше. Каждый раз в холодном поту.

«Все этот знак на двери, эта ломаная спираль», – догадался Саня. Он много думал о нем и даже решил записать все, что помнил. Эта история казалась важной для понимания того, что такое Тихое. Но сейчас, выйдя из душа и одеваясь, он заставил себя сосредоточиться на предстоящей встрече. Она обещала быть нервной. Скорее всего, они наслушаются и угроз, и предложений замять дело. И вся их защита – некий Данила Красноармеец и один звонок сверху.

Саня написал шеф-редактору, что через час они с Пашей выезжают, следовательно, человеку, который должен позвонить Богданову, стоит быть наготове. Михалыч подтвердил, что все в силе, а человек ждет их прибытия в колонию.

«Как встреча с прошлым?» – спросил шеф-редактор в чате. «Погано», – честно написал Саня. А в ответ получил смеющийся смайлик с комментарием: «Ну так иначе и не бывает, Сань!»

В холле гостиницы имелся электрический чайник, и Паша приготовил себе и напарнику растворимый кофе. Саня спокойно пил его, ожидая мужа Анны, а Пашка после каждого глотка кривился и рассуждал о том, что кофе «три в одном» – это и не кофе вовсе, а бурда, но это если ты хочешь оскорбить бурду, конечно, а вот настоящий кофе, он…

Просто удивительно, как были устроены вкусовые рецепторы этого человека, способного глушить чистоганом любой дешевый коньяк и не морщиться и одновременно с этим ныть, что, например, арабика слишком водянистая, да и робуста в последнее время испортилась и оставляет во рту совсем не тот букет.

Мужа Анны, а точнее его машину, они услышали издалека. Восхищенный надрывающимся криком мотора, Паша выбежал на крыльцо, увлекая за собой Саню. К гостинице подъехали старенькие «жигули» шестой модели, настолько потрепанные, что на машину хотелось положить огромный подорожник. Иного способа вылечить эту больную скотинку просто не виделось.

Усатый Степан Петрович казался лет на десять старше Анны. И на полторы головы ниже своей жены. Но у него была бесконечно обаятельная улыбка и способность разговорить кого угодно. Одновременно представляясь и выясняя имена «господ режиссеров», как он их назвал, Степан Петрович тут же стал помогать Пашке с сумками. Он казался небольшим ураганом и ощущался более живым, чем все окружающее Тихое. Даже энергичный Пашка на его фоне как-то померк.

– Так я, значит, покумекал, чего и куда, – сказал он где-то посередине предложения, в котором выяснил, как они провели ночь в гостинице, – и определил, так сказать, точки фокуса – главные места, которые вам надо посмотреть! Да на ключ закрывай! – Это уже было Пашке, которого за пару секунд до этого жестами отправили запереть здание гостиницы. – Так что, в общем, садитесь, щас все покажу, ты подопри ее снизу, иначе не закрыть, все места тут у нас красивые, есть даже деревня шусов, да говорю же, провисла она, про шусов-то слышали?

Пашка наконец справился с дверью и залез в машину на заднее сиденье, подвинув свои же сумки с оборудованием. Фотограф смотрелся в машине китом, который пытается спрятаться за занавеской, ему явно было неудобно, но лицо выражало сплошной восторг. Он завалил Петровича вопросами о машине, признался, что в детстве у отца была точно такая же, но уже давно не на ходу. Их эмоциональный диалог, где один вечно перебивал другого, выглядел как термоядерный взрыв: с одной стороны, оторваться не можешь, с другой, слишком ярко, аж страшно.

Где-то в середине разговоров о машине успели сойтись по оплате «турпоездки». Петрович назвал неприлично большую сумму, но после этого за десять секунд успел назвать с тысячу причин, почему дешевле у него ну никак не получится, а если других попросить, то у-у-у, обберут, жулики, как зима листву с деревьев, и не поморщатся, и тут все такие, кроме него. Саня сдался и протянул ему купюры.

– Вы отвезите нас к колонии, – сказал журналист.

– Обязательно, но она не в первой тройке, сначала на деревню шусов посмотрим, а про шусов-то я не рассказал, значит, короче…

– Нет, сначала в колонию, – прервал его Саня. – Нас туда даже внутрь обещали пустить.

– А что ж вы там за кино собираетесь снимать? – И еще прежде, чем ему успели ответить, хлопнул себя по лбу: – А, так эти вот сериалы по НТВ, их в натуральных, что ли, колониях снимают? А я думаю, как такие декорации реалистичные делают, ну киношники, ну молодцы, и правда, а зачем строить подделку, это ж куча денег, а тут все есть, только вас вряд ли пустят. Нет, ну если настаиваете, то поехали, конечно. Мне просто не хочется – а отчего?

Тут он замолчал. Среди сотен его вопросов, оказывается, встречались и нериторические.

– Отчего? – нашелся Паша.

– Так я же работаю там, ну не прям в самой колонии, а в гараже при ней, механиком и шофером, вот мне и неохота: вчера там смену отпахал, сегодня вроде как выходной, а вы меня опять туда тащите, может, к шусам лучше?

– А что за шусы? – спросил Пашка.

И Саня представил, как Петрович сейчас затараторит про шусов, а потому решил рассказать сам:

– Народ местный. Жили тут еще до прихода Российской империи. Странные ребята – люди в основном к рекам жмутся, там и пропитание, и торговля, а эти всё больше в глухих болотах селились. Их поэтому всегда немного было, но зато, когда империя сюда пришла, особо с шусами не конфликтовала: живут себе в дебрях, ну и пусть живут, больно эти болота нужны кому. Очередной Пармы со сражениями против захватчиков, а потом наказаниями за непослушание не случилось, короче. Уже при Союзе, когда тут начали что-то строить, выяснилось, что от шусов-то почти ничего не осталось.

– Вот деревня, которую хочу показать, – вставил свои пять копеек Степан Петрович. – В пятидесятых, когда Тихое закладывали, там еще человек десять жило, а сегодня уж и вовсе никого.

– Этнографы со всего Союза в Тихое понаехали, – продолжил Саня. – Оно и правда было интересно, народ, считай, почти не изменил образ жизни за последние четыре столетия, держался особняком.