Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden"

Они стояли молча.

Их лица были обращены к дому. Мутные, белесые глаза шарили по фасаду, пытаясь уловить движение внутри.

Алена видела, как шевелятся их губы.

Они что-то говорили. Или шептали. Или молились.

Она напрягла слух, пытаясь уловить хоть слово сквозь двойные рамы и ватную прокладку между ними.

Тишина.

Стекло глушило всё.

Она видела только движение ртов — ритмичное, дерганое, похожее на жевание.

Шлеп-шлеп-шлеп.

Это было невыносимо.

Психологически это давило сильнее, чем крик. Безмолвная толпа наркоманов, стоящая у аптеки, которая закрылась. Они знали, что у неё есть лекарство — Книга, способная списать их долги, вернуть им память или добить окончательно. И они ждали, когда она совершит ошибку.

Алена отошла от окна и задернула штору поплотнее.

В доме сгущались сумерки. Зажигать свет было нельзя — это привлекло бы еще больше внимания.

— Чур? — позвала она шепотом. — Чур, ты здесь?

Тишина.

Только половицы скрипнули под её ногами.

Домовой не отзывался. Спрятался в своей норе, оставив её разгребать последствия её же смелости.

Алена прошла на кухню. Ей нужно было чем-то занять руки, иначе паника накроет с головой.

Еда.

Она выгрузила на стол трофеи: банки с тушенкой, гречку, соль.

Желудок скрутило спазмом — она не ела почти сутки.

— Война войной, а обед по расписанию, — пробормотала она себе под нос. Звук собственного голоса немного успокоил.

В доме была печь. Были дрова. Была вода в ведре (Чур наносил вчера).

Алена действовала механически.

Открыть заслонку. Положить бересту. Чиркнуть спичкой.

Огонь занялся весело, с гудением.

Она насыпала гречку в чугунок, залила водой, кинула туда же щепотку соли и полбанки тушенки.

Жирный, мясной запах поплыл по комнате, перебивая запах пыли и страха.

Пока каша варилась, Алена снова подошла к окну. Осторожно отогнула край шторы.

Солнце садилось. Небо на западе окрасилось в болезненный, багрово-фиолетовый цвет, похожий на синяк.

Тени от забора удлинились, превратившись в черные когти, тянущиеся к крыльцу.

Толпа за забором заволновалась.

Люди начали переглядываться. Они смотрели не на дом, а на небо. На ползущую тьму.

В их движениях появилась нервозность. Счетовод вцепился в ручки тачки так, что побелели костяшки. Семеныч спрятал бутылку за пазуху.

Они боялись.

Они боялись Ночи больше, чем хотели Книгу.

Как только край солнечного диска скрылся за лесом, толпа дрогнула.

Без команды, без крика, они развернулись и брызнули в разные стороны.

Быстро. Суетливо. Как тараканы, когда на кухне включают свет.

Счетовод побежал, громыхая тачкой. Женщина в платке засеменила, пригибаясь к земле.

Через минуту улица была пуста.

Только пыль оседала на дороге да ветер шевелил сухую траву у забора.

Алена прислонилась лбом к холодному стеклу и выдохнула.

Осада снята. До утра.

Ночь вступила в свои права, разогнав мелких бесов, чтобы выпустить крупных.

Она вернулась к печи. Каша булькала, исходя паром.

Алена взяла ухват (руки вспомнили движение из далекого детства), вытащила чугунок и поставила его на стол.

Зажгла керосиновую лампу, выкрутив фитиль на минимум.

Теплый круг света озарил стол, миску и ложку.

— Ну и запах, — раздался скрипучий голос из-за печки. — Армейская? Говяжья?

Алена вздрогнула и чуть не выронила ложку.

Из темного угла, потягиваясь и зевая во весь рот (показывая частокол желтых зубов), вылезал Чур.

Он выглядел заспанным. Шерсть на боку свалялась, одно ухо было завернуто.

— Ты… — Алена задохнулась от возмущения. — Ты спал?!

Чур почесал живот когтистой лапой.

— Ну спал. А что делать? Ты ушла, в доме тихо, тепло. Старые кости покоя требуют.

— Ты оставил записку! — Алена ткнула пальцем в листок на столе. — «Они узнали… я ушел…» Я думала, ты сбежал! Я думала, нас сейчас убивать будут!

Чур подошел к столу, встал на цыпочки и заглянул в чугунок. Глаза его загорелись.

— Убивать? — хмыкнул он. — Эти-то? Доходяги? Да у них сил нет даже калитку открыть. Они только ныть умеют. Постояли бы, поскулили и ушли. Что и случилось.

Он посмотрел на Алену с легким презрением.

— А записку я написал, чтоб ты меня не дергала. Знал же, что вернешься на нервах, начнешь бегать, орать, вопросами сыпать. А я, может, режим соблюдаю.

Алена села на стул, глядя на него.

Ей хотелось ударить его ложкой по лбу. И одновременно ей стало легче.

Если древний дух дома позволил себе дрыхнуть во время «осады», значит, ситуация не такая уж безнадежная.

— Садись, — буркнула она, накладывая кашу во вторую миску (старую, глиняную, которую нашла на полке). — Режимщик.

Чур ловко запрыгнул на лавку. Схватил кашу руками (ложку он игнорировал), обжигаясь, закинул в рот.

— М-м-м… — промычал он. — Соль! Настоящая! А Михалыч не обманул, хорошую банку дал.

Алена ела медленно, чувствуя, как тепло расходится по телу.

С каждым глотком к ней возвращалась способность мыслить рационально.

Она смотрела на Чура, который вылизывал миску.

Пришло время серьезного разговора.

— Чур, — сказала она, отложив ложку.

— А? — Домовой поднял перепачканную жиром морду.

— Откуда у бабушки эта Книга?

Чур замер. Его желтые глаза сузились.

— Не твоя забота. Ешь кашу, пока горячая.

— Моя, — твердо сказала Алена. Она положила руку на рюкзак, где лежала черная тетрадь. — Я её наследница. Я сегодня этой книгой отбилась от мясника. И из-за неё за мной ходит вся деревня. Я имею право знать инструкцию к гранате, которую держу в руках.

Чур перестал жевать. Он посмотрел на закрытые ставни, потом на Алену. Вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Инструкцию, значит… — проворчал он. — Ну ладно. На сытый желудок можно и байку рассказать. Только не понравится она тебе, внучка. Ой, не понравится.

Он подобрал под себя ноги и стал похож на маленького нахохлившегося идола.

— Думаешь, Вера святая была? Или ведьма потомственная?

Чур покачал головой.

— Вера была обычная. Как ты. Добрая, глупая. Это Дед твой, Иван… вот он был бедовый. Это он кашу заварил, которую мы до сих пор расхлебать не можем.

— Дедушка? — удивилась Алена. — Он умер, когда мне было два года. Бабушка говорила — сердце.

— Сердце… — горько усмехнулся Чур. — Если бы сердце. Сердце у него как раз крепкое было. Иначе бы он оттуда не вышел.

— Откуда?

— Из Леса, — прошептал Чур, и пламя лампы дернулось, словно от сквозняка. — Из Дома Хозяина.

Чур вылизал глиняную миску до блеска. Его длинный серый язык работал как наждачка, собирая остатки жира.

Алена смотрела на это, подперев щеку кулаком. Страх отступил, уступив место профессиональной наблюдательности. В голове щелкнул тумблер: анализ несоответствий.

— Вкусно? — спросила она тихо.

— Соле-е-ено… — протянул Чур, жмурясь от удовольствия. — Жирно. Давно такого не ел. Вера-то под конец совсем скупая стала, всё на воде варила, постная душа.

Алена постучала пальцами по столу.

— Странно.

Чур приоткрыл один глаз — желтый, хитрый.

— Чего странного?

— Утром ты сказал, что крупу не ешь. Сказал — изжога у тебя от человеческой еды. Сказал — ищи сама, я не кухарка.

Чур поперхнулся. Облизнулся, виновато поджав уши, но тут же напустил на себя важный вид.

— Так то сухая! — выкрутился он. — Сухая крупа — это тьфу, опилки. А с тушенкой, да с солью… Соль, внучка, это сила. Соль кровь горячит. Мы, домовые, соль любим, она нас к миру привязывает.

Он рыгнул — громко, не стесняясь.

— И вообще, я не питаюсь этим. Я балуюсь. Разницу чуешь? Мне для жизни энергия нужна, а это так… вкус почувствовать. Чтоб не забыть, каково это — живым быть.

Алена прищурилась.

— Балуешься, значит. И часто ты так балуешься?

— Когда угощают, — буркнул Чур, отодвигая миску.