Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden"

Если она сбежит сейчас, то навсегда останется инвалидом, забывшим вкус хлеба. Чтобы вернуть себя, нужно пройти этот путь до конца.

Из горницы донесся плеск воды и ритмичное шуршание.

Шварк. Шварк.

Алена оделась (джинсы казались ледяными) и вышла.

Посреди комнаты, кверху задом, стоял Чур.

Он возил по полу огромной серой тряпкой. Тряпка была намотана на швабру, но Чур, в силу роста, держал швабру почти у самого основания, поэтому казалось, что он танцует с ней вальс.

— Ноги поднимай! — скомандовал он, не оборачиваясь. — Ходят тут, пыль носят... А мне потом дышать этим.

Алена послушно перешагнула через мокрый след.

Пахло мокрым деревом и хлоркой (откуда у него хлорка?).

— Доброе утро, Чур.

— Кому доброе, а кому работа, — проворчал Домовой, отжимая тряпку в ведро. Вода в ведре была черной.

Алена подошла к окну. К тому самому, в которое вчера стучали. Или не стучали?

Она помнила, как толпа ушла. Помнила, как они ужинали.

Но потом, ночью, сквозь сон, она слышала звуки.

Не голоса. Не стук.

Скрежет.

Будто кто-то водил чем-то острым по дереву рамы. Тихо, методично, пытаясь найти щель.

Она отодвинула штору.

Стекло было целым (трещина от первого визита Чура никуда не делась, но новых не было).

А вот рама...

На внешней стороне деревянного наличника, выкрашенного в синий, белела свежая борозда.

Глубокая. Сантиметров десять в длину.

Дерево было не поцарапано. Оно было выстругано. Словно по нему прошлись стамеской. Или очень твердым, костяным когтем.

Алена провела пальцем по стеклу с внутренней стороны, повторяя контур царапины.

— Чур, — позвала она. Голос дрогнул. — Ты говорил, защита работает.

— Работает, — отозвался Домовой, продолжая намывать пол под столом.

— А это что?

Чур бросил тряпку, подошел, кряхтя, залез на лавку и посмотрел в окно.

Его желтые глаза сузились. Уши прижались к голове.

Он долго молчал, разглядывая след.

— Проверяли, — наконец сказал он. Голос его стал серьезным, без привычного ворчания. — На прочность пробовали.

— Кто? Те соседи?

— Нет, — Чур спрыгнул на пол. — У соседей ногти мягкие, человечьи. А это...

Он не договорил. Пошел к ведру, яростно полоская тряпку.

— Кто это был, Чур?

— Тот, кто Книгу чует, — буркнул он. — Гонец. Разведчик. Не бойся, в дом не вошел. Зола на пороге, полынь на окнах. Им это жжет. Но...

Он замолчал, выжимая тряпку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Но долго они стучаться не будут. Они ищут лазейку.

Алена посмотрела на след.

Это был не просто монстр. Это был кто-то, кто методично искал слабое место.

— Значит, у нас мало времени.

— У нас? — Чур хмыкнул. — У тебя, внучка. Я-то часть дома. Меня не съедят. А вот ты...

Он вдруг бросил швабру. Она с грохотом упала на пол.

— Слушай, — он повернулся к ней. В его позе исчезла комичность. — Ты ведь умная девка. Психолог. Глаза есть, уши есть. Зачем тебе это?

— Что «это»?

— Всё это! — он обвел лапой комнату. — Гниль эта. Тени. Книга проклятая. Ты вчера еду добыла — молодец. Но это игра. А они не играют.

Он подошел ближе, заглядывая ей в глаза снизу вверх.

— Уезжай, Алена. Прямо сейчас. Пока солнце высоко.

Алена удивилась.

— Ты меня выгоняешь?

— Я тебя спасаю! — взвизгнул Чур. — Вера не успела. Дед не успел. А ты еще можешь. Книга у тебя. Может, она тебя выпустит через Туман. Отдай им пару воспоминаний на границе — и беги. В город. В бетон. Там они тебя не достанут.

Алена смотрела на маленькое, лохматое существо, которое так искренне пыталось её выпроводить.

Вчера он казался монстром. Сегодня он был единственным, кому было не плевать, жива она или нет.

— Я не могу, Чур, — тихо сказала она.

— Почему?! Упрямство?

— Нет. Письмо.

Она достала конверт из кармана.

— Бабушка написала: «Пора домой». И еще... «Встретить то, от чего бежала всю жизнь». Я не знаю, что это. Но я чувствую, что если уеду сейчас — я привезу Заблудье с собой. В своей голове.

Чур смотрел на конверт. Потом махнул рукой.

— Тьфу ты. Порода. Иван такой же был. Ему говорят: «Сдохнешь». А он: «Зато попробую». И Вера такая же.

Он поплелся к ведру, бормоча под нос:

— Ну и ладно. Ну и помирай. А мне потом полы от крови отмывать. Никакого уважения к труду.

Алена улыбнулась. Слабо, но искренне.

— Чур, а как ты вообще... появился?

— Чего? — он замер с тряпкой.

— Ну, ты же домовой. Невидимка. В книжках пишут, что домовых видеть нельзя — к беде это. А ты вон... полы моешь. Хлоркой пахнешь.

Она села на стул.

— Как вы с бабушкой познакомились? По-настоящему?

Чур замер. Спина его сгорбилась еще сильнее. Он стоял к ней задом, опустив голову.

Казалось, он не ответит.

Но потом он тихо сказал:

— К беде, говоришь? Правильно пишут. К беде.

Чур бросил мокрую тряпку прямо в ведро. Черная вода плеснула через край, но он не обратил внимания.

Он подошел к лавке, с кряхтением забрался на неё и сел, свесив короткие ножки.

Сейчас, при свете дня, без веника и швабры, он выглядел особенно старым. Шерсть на плечах поседела, уши поникли.

— К беде, — повторил он. — Домовому на глаза показываться нельзя. Закон такой. Мы — дух. Мы — дыхание дома. Ты же воздух не видишь? Вот и нас не должна.

Он почесал нос когтем.

— Я здесь жил еще когда дом строили. В венцах сидел. За кошкой приглядывал, молоко из блюдца пил, когда оставляли. Дед твой, Иван, меня чувствовал, но не видел. Уважал. Табак мне на печку клал. Хороший был мужик.

Чур замолчал, глядя на свои узловатые пальцы.

— А потом Иван ушел в Лес. И вернулся с Книгой. И умер прямо вот здесь, на пороге.

Алена невольно посмотрела на порог. Доски там были темнее, будто пропитались чем-то, что не отмыть годами.

— Вера осталась одна, — продолжил Чур тихо. — С Книгой. И с Голосом Хозяина в голове. Ты вчера видела толпу? Видела, как страшно, когда они стоят и молчат?

Алена кивнула.

— А представь, что это каждую ночь. И ты одна. И мужа только что похоронила. И дочь — мать твою — в город отослала, чтобы спасти.

Вера была сильная, но горе… горе любой камень сточит.

Чур поднял на Алену желтые глаза. В них не было хитрости, только тоска.

— Она начала угасать. Перестала есть. Перестала печь топить. Сидела вот тут, за столом, и смотрела в одну точку. А тени — они же чувствуют. Они начали из углов лезть. Шептать ей: «Открой дверь, Вера. Выйди к нам. Там Иван ждет».

Я бегал вокруг неё. Невидимый. Шерстью о ноги терся, посудой гремел, пытался в чувство привести.

Но она меня не слышала. Она уже наполовину там была. В тишине.

Домовой вздохнул. Звук получился похожим на скрип старой двери.

— И тогда я понял: если я сейчас не вмешаюсь, она к утру умрет. Или с ума сойдет и дверь откроет. А человеку, Алена, в такой час нужен не дух бесплотный. Человеку нужен кто-то. Живой. Теплый. Чтобы наорал, чтобы чаю налил. Чтобы было кого веником гонять.

Человек не может быть один против Бездны.

Он помолчал.

— И я… сгустился. Собрал всю пыль, всю тень, всю силу, что в доме была. Тяжело это. Больно. Будто тебя в тиски зажали и в форму залили.

Я стал видимым. Материальным.

Подошел к ней и дернул за юбку.

Алена представила эту картину. Полутемная изба, женщина на грани безумия и мохнатое существо, дергающее её за подол.

— И что она?

— Что-что… — Чур криво ухмыльнулся. — Завизжала так, что у меня уши заложило. Чугунок в меня кинула. Потом за сердце схватилась, побелела вся. Я думал — ну всё, добил я Веру Ивановну. Инфаркт.

Он хихикнул, но смех был невеселым.

— Но ничего. Отдышалась. Валидолу выпила. Смотрит на меня, глазами лупает. А я ей говорю: «Чего расселась? Печь холодная. Вставай, дура старая, топить будем».

— Ты так и сказал? — улыбнулась Алена.