Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен

И поскольку Дино уже и так замедлялся — или, по-настоящему, упирался в потолок, — он был единственным, от кого папа мог взять под конец. Это делало что-то в Дино таким, чего не было во мне, чего не было в маме.

И всё же, чтобы Дино вот так умер, нам с этим жить, продолжать — такого не будет.

Мама сложится в себя по сто раз на день, не сможет работать ни одной смены год, два, а я пойду вниз к остановке с доской, и не остановлюсь, пока там не останется ничего. А потом за мной придёт помощник шерифа, как всегда знал, что придётся, и мама уедет со мной на Бьюике — прямо через загон, в горы, в память о горах, обе руки на руле, и это уже способ, которым индейцы умирают вечно.

И это убьёт нас папа.

Я покачал головой — нет — против всего этого и побежал в коридор, добрался как раз вовремя, чтобы видеть, как папа выкатился из комнаты Дино, широко открыв рот, так что стало видно: там не зубы — там морщинистая чёрная мышца, как червь.

Он отшатывался, пытался стереть с губ жгучее, что я там оставил. Корицу, перцовый баллончик.

Чтобы установить такую связь с Дино, какую он устанавливал, ему нужно было прикоснуться самой своей сырой частью к той туго натянутой коже за ухом Дино.

Хотя я не планировал, что он зайдёт так далеко.

Предполагалось, что мы ещё в гостиной стоим в большом противостоянии.

Предполагалось, что я прохожу прямо мимо него на кухню и окунаю супергероя в воду, оставленную мамой — вымачивать кастрюли.

Он однажды тонул, мой отец. Я собирался утопить его снова.

Он должен был стоять там в гостиной, изрыгая белую пенистую воду, падать на колени, тянуться ко мне, умоляя остановиться. Я бы не остановился.

У меня не было настоящего плана, что делать с телом, с трупом, который совершенно не поддастся объяснению для мамы, — но сначала убить его. Потом разберусь с остальным.

Только сейчас он бился в коридоре. В заднюю дверь.

Она распахнулась, и он вцепился в обе стойки на миг — достаточно долгий, чтобы я увидел: глаза у него уже не блестящие чёрные. Зрачки или радужки, или что там, — всё ещё слишком большие, больше человеческих, — такие нужны для жизни в мёртвом пространстве под домом, — но по краям уже появилось белое.

Именно по этому я мог понять, что он смотрит на меня.

Именно по этому видел всё, что он хочет со мной сделать.

Я рванул вперёд, руки уже вытянуты, и вытолкнул его до конца, потом встал там, грудь ходит ходуном.

Он не взлетел в небо. Правила такого не предусматривали, видимо. Он мог быть снаружи, мог быть внутри.

Но раз он плотный — гравитация могла его тянуть.

Он упал назад со ступенек, жёстко приземлился на утоптанную землю. Значит, у меня ещё было время рвануть назад на кухню, окунуть супергероя в посудную воду и держать там. Только — потребовалось бы две-три минуты, правда?

Это были бы две-три минуты без прямой видимости на него. Две-три минуты, которые он мог провести с Дино.

Может, именно столько ему и нужно.

Я ударил фигуркой о резиновый край дверной коробки — ничего не произошло.

Выбора не было. Кухня. Надо попробовать.

Когда папа сделал первый шаг ко мне, я уже падал назад, одна рука к панели в коридоре — направить себя к свечению конфорочного огня, который мама всегда оставляла включённым, единственная часть плиты, всегда работавшая, когда нажмёшь кнопку.

Я уклонился от толстых кончиков пальцев, тянувшихся ко мне, и это выбило меня из равновесия — я поскользнулся на линолеуме кухни, ударился о стул, отправил его кувыркаться в гостиную, правая рука уже тянется к ручке дверцы холодильника. Поймал — едва, как едва ловят — но дверь открылась, и я качнулся с ней дальше наружу, пока колено, или плечо, или голова папы не ударили в дверь, остановив её в середине дуги.

Она захлопнулась обратно, унося свой свет, и кончики, кажется, среднего и безымянного пальцев тоже, и тут папа уже стоял там, его наряд делал его намного выше холодильника, темнота оставляла его всё ещё силуэтом.

Я упал спиной к шкафу, острая металлическая ручка давила в плечо.

— Не... не Динёра, — сказал я, и потянул одну руку за спину — как будто ею же опереться и встать.

Но в той руке была superhero action figure.

Она скользнула в холодную воду, и тут —

— тут вода плескалась вокруг нас. Вокруг обоих.

Ночь. На улице. Воздух почему-то резче. Нет: тоньше.

Мы были на резервации.

Деревья кругом, кроме того места, где мы сейчас стояли. Под нами была вода.

Мы стояли на мелководье озера, и — я был выше, я был взрослым. Своего лица я не видел, но руки, руки, сапоги — я их не знал. Никогда не знал.

Потом меня накрыло: так же, как при лунатизме я был в каком-то смысле заселён сам собой, — вот что я делал сейчас. Только теперь я был заселён кем-то другим. Кем-то прежним. Кем-то, кто пробрался к угасающему костру, обходя весь берег озера, — онемев ноги, оставшись открытым для того, чтобы я мог его заселить. Кем-то, кто искал моего папу с тех пор, как мой папа бросил в кювет определённый грузовик, пробив блок цилиндров.

У меня был доступ и к воспоминаниям владельца этого грузовика, и я помнил их как свои собственные: два дня назад папа — «Парк» в этом воспоминании — пришёл, потому что знал, где есть лось. Видел его дважды за прошедшую неделю. Дважды.

Это была не какая-нибудь здоровенная корова, говорил папа. Говорил Парк. Это был настоящий бык.

Забудь о мясе. Такие рога — Парк знал одного человека в городе, который взял бы полторы тысячи за них в бархате. Ружьё он уже одолжил, а бензопила у него была своя. Нужен только грузовик — засесть у поворота у маленького пруда, снять высококлассного лося, отпилить голову, сразу к тому человеку — рога завёрнуты в полиэтиленовые пакеты, чтобы бархат не высох и не облетел, пока доберётся.

Полторы тысячи, на двоих.

И грузовик вернёт с полным баком, даже.

Лёгкие деньги. Самые лёгкие.

Вот так, хотя я знал лучше, я снял квадратный ключ со связки, перебросил через стол, и не видел грузовика четыре дня. До вчера.

Он стоял у дороги, брошенный, уведённый с места.

Шатун через капот не торчал по-настоящему, но я быстро разобрался в сути дела.

На работу в тот день я не вернулся. И весь следующий день тоже.

Парк охотился на лося. Теперь я охотился на Парка.

Нашёл я его у угасающего костра — пивные банки выложены по кругу. Только по дороге к нему Парк стал папой. Не потому что он изменился. Потому что изменился я.

Я стоял в воде, смотрел на него как дух, поднявшийся из глубины.

Когда он поднял взгляд, он назвал моё имя: — Джуниор. — И ещё три раза, тише и тише: — Джуниор. Джуниор. Джуниор.

Каждый четвёртый человек на нашей резервации носит это имя, как будто один и тот же тупой человек пробует жизнь за жизнью, пока наконец не получится.

Всё равно этот Джуниор был сейчас я, а не тот, которому он одолжил грузовик. Может, потому что у нас одно имя, я мог вернуться, заселить его, быть им. Или может, у этой фигурки была такая суперсила — дать то единственное, что может спасти младшего брата.

Папа протянул мне своё пиво, я отшвырнул его прочь, ощутил эту новую силу, этот новый взрослый размах.

Прямо сейчас четырёхлетний я был в двадцати милях к югу и умирал от пневмонии — может, от того холода, в котором стоял сейчас этот я.

Есть правила, я знаю.

Незнание их не значит, что они к тебе не применяются.

Я не мог оторвать взгляд от него, от папы. Не только из этого нового роста, но вообще.

Это был папа, которого знала мама. Которого она любила. Которого считала вечным.

Он был ещё молодым. Тупым тоже — по одному только взгляду было видно, по его кривоватой ухмылке, — но он бы поумнел. Разобрался бы со всем этим. Вернулся бы домой, правда? Все его сёстры говорили маме: вернётся. Она только подождёт.

— Его там не было, мужик, — произнёс он, пожав плечами.