Это задом наперёд, я знаю — предполагается, что сначала начинаешь танцевать, потом собираешь снаряжение по одному предмету, по частям, каждый церемониальный кусок, — но я так и сделал. В первый раз, когда я посмотрел на себя в ростовое зеркало в гостиничном номере, в горле у меня поднялась озёрная вода.
Только это можно вытанцевать.
Можно опустить голову, поднять колени, закрыть глаза — и мир просто уходит.
Чемпионом я не стал, на жизнь из призовых не проживёшь, но объезжаю достаточно, а случайная работа всегда найдётся.
О смерти мамы я узнал через две недели после похорон. Дино, по всей видимости, туда возили. Он ёрзал на первом ряду, наверное, не вполне понимая, что происходит.
В кино — победишь злодея, монстра, и все раны, которые он нанёс, заживают сразу.
В реальной жизни так не работает.
Вот один из способов, как работает в реальной жизни: сын, которого случайно зачинаешь на пау-вау в Южной Дакоте, вырастает — вылитый человек, которого помнишь сидящим на мелководье озера, уходящего вдаль. Будто напоминание о том, что я сделал, что мне пришлось сделать.
Постоянно ты его не видишь, этого сына, это напоминание, но видишь несколько раз в год. По крайней мере, до тех пор, пока весть не найдёт тебя — на этот раз на следующий день, — о машине, покатившейся в высокую жёлтую траву. Катящейся всё быстрее, бросающей вверх пакеты из-под бургеров и пивные банки. Мой сын был мёртв к тому времени, как они все приземлились.
Я появился на похоронах — большинство семьи и друзей незнакомы, — и той ночью, вместо того чтобы ввязаться в драку, я ушёл на незнакомую землю и выкурил целую пачку сигарет до самых фильтров. Просто глядя в небо. Допрашивая его, наверное.
Я никогда не курил — для танца нужны лёгкие, — но после той ночи как-то понял, зачем мама всегда курила. Это даёт ощущение, что у тебя есть хоть какой-то контроль. Ты знаешь, что это вредно, но делаешь это намеренно тоже. По собственной воле вдыхаешь это в себя — потому что хочешь.
Когда не контролируешь ничего, когда машина может просто кувыркнуться за горизонт, — даже иметь совсем немного контроля может быть хорошо. Особенно если долго держишь этот дым — и выпускаешь по чуть-чуть.
Но в конце концов я поднялся после первой пачки и вернулся в свой трейлер, вернулся на маршрут.
Пока не начал думать о том, что случилось, когда мне было двенадцать.
Вот почему этим утром я припарковал свой пикап на стоянке у учреждения Дино.
Как родственник, я могу забрать его с подписью и удостоверением.
Он меня тоже помнит. После третьего класса у него ничего особо не изменилось. Просто остальные продолжали меняться. Но он видит во мне, думаю, того двенадцатилетнего, которым я был. Того, кто дрался с монстром ради него. Ради всех нас.
По дороге я рассказываю ему о своём сыне. Как, если бы ему удалось выйти из той аварии, он завоевал бы весь мир — по-индейски. Может, стал бы моделью, может, играл бы в баскетбол, или стал бы архитектором.
Только — всего этого больше нет.
Если только, правда?
Когда мы подъезжаем к старому съёмному дому, там, конечно, ничего нет. Вместо псов в длинном дворе соседа — козы за сеткой. Они смотрят на нас, не перестают жевать.
Дом сгорел много лет назад — опять же, не от сигарет, — но всё ещё стоит, чего я не ожидал ни в малейшей степени, — столб тетерболла.
Мяча нет, нитки нет. Но то, что он вообще ещё здесь, — это значит, что может сработать.
Когда-то, много лет назад, в старые индейские времена, отец умер, но потом вернулся. Когда он вернулся, он был другим — голодным, эгоистичным, — но это лишь потому, что всё это было в нём уже тогда, когда он умирал, я знаю. Потому что он унёс это с собой в озеро той ночью.
Мой сын — я пока не произношу его имя вслух — всё, что он унёс бы с собой, — это улыбка и всё, чем он мог бы стать.
Поэтому мы ждём темноты и входим на выжженный пятак, где прежде был дом. Шлакоблочные сваи ещё стоят, удерживая мою память о плане этажей.
Мы устраиваемся под тем, что было спальней мамы.
Здесь когда-то кое-что произошло, понимаете.
Кошка, или опоссум, или кролик заползли в эту темноту умирать. Но потому что они были ранены — это давало чему-то другому доступ.
Под тентом в кузове пикапа — весь дорожный мусор, который мне удалось соскрести, чтобы превратить в телесную массу. И в ловушках для енотов в передней части кузова — четыре шипящих кошки.
Они пока не ранены.
Четыре — потому что четыре — это индейское число.
Но это всё позже.
Прямо сейчас я просто сижу напротив Дино. Жду, когда он вспомнит. Не сочится ли совсем немного крови из-за уха — там, где лезвие могло оставить аккуратный крест?
Сочится.
Он повернул голову мне, чтобы я мог это сделать, — как будто уже знал эту часть. И я почти не мог прижать металл к его коже.
Почти.
Перед ним в мёртвой траве я поставил четыре фигурки.
Одна из них — у одной я знаю жизненный цикл. На следующее утро после всего она вернулась на комод Дино в его комнате. Потому что мама нашла её в посудной воде.
Это был единственный артефакт оттуда. Не считая самого Дино.
И теперь, если он возьмёт именно ту, а не одну из трёх других, — они снова будут вместе, и всё может начаться снова.
Только — как я сказал, я знаю жизненный цикл.
То, что произойдёт, я знаю: Дино возьмёт супергероя — не одну из других фигурок, — и потом, потому что это часть процесса, я введу ему левую ногу в рот как можно аккуратнее — так аккуратно, как старший брат когда-либо делал что-нибудь подобное, — и потом ударю снизу в подбородок пяткой ладони, один раз, быстро, — чтобы он откусил эту ступню.
Может, проглотит сам, может, ему понадобится помощь, не знаю.
У нас вся ночь, то есть. Он может сидеть и пытаться в этом разобраться, а я могу тихо танцевать вокруг него в своём наряде сколько нужно, напевая цифры до двенадцати — чтобы настроить его, напомнить, шарики мокасиновых пяток снова и снова в землю по-старому, — разбудить всё спящее там внизу. Всё, что может помочь нам пройти через этот обряд.
А ради моего сына — Коллин, Коллин, Коллин, Коллин — ради того, чтобы он стал достаточно плотным, чтобы выйти в мир, каким должен был, ему понадобится то же, что было нужно папе. То же, что папа получил от трупа соседа. То же, что уже стекает по боку шеи Дино.
Когда учреждение обнаружит его отсутствие?
Неважно.
Они никогда не найдут нас здесь, по адресу, которого больше не существует.
Это почти как будто мы никогда и не уезжали.
Я вижу старые стены, поднимающиеся вокруг. Я вижу тень крыши, такой, какой она была.
Когда мне было двенадцать лет, я картографировал нутро нашего дома.
Теперь, сидя напротив моего младшего брата, я, наверное, набрасываю карту человеческого сердца.
В нём тёмных коридоров больше, чем я знал.
Комнаты, в которые, я думал, никогда не войду.
Но я войду.
Ради него, ради Коллина, — войду и закрою за собой дверь, не выйду никогда.
Stephen Graham Jones «Mapping The Interior» (2017)
Переводчик: Павел Тимашков
Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается "общественным достоянием". не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно
