Скрежет в костях Заблудья (СИ) - "Arden"

— И что она на ней хранила?

— А я почем знаю? — фыркнул Чур. — У меня разъема нету. Но она её берегла. Вместе с кольцом положила. Значит — важное.

Алена сжала флешку в кулаке.

— Прочитать негде, — констатировала она. — Мой телефон разбит. Компьютера нет.

Она сунула флешку в карман джинсов.

— Ладно. Это загадка на потом. Если выберемся — узнаю. Сейчас нам нужна карта.

Она перевернула коробку вверх дном, надеясь найти сложенную бумажку или записку.

Пусто.

Только на дне коробки, изнутри, было что-то нацарапано гвоздем.

Алена поднесла жестянку к свету.

Царапины складывались в схему.

Три треугольника (ели?). Волнистая линия (ручей?). И крест.

А под крестом — слово.

"КОРНИ".

И стрелка, указывающая на...

Алена присмотрелась. Стрелка указывала на край коробки, где был выбит заводской штамп: "ГОСТ 19...".

— Это не карта, — разочарованно протянула она. — Это ребус какой-то.

Игнат, наконец отпустив кольцо, заглянул в коробку.

— Ну-ка... — он прищурился. — Три елки... Ручей... Это Поляна Трех Сестер. Я знаю это место. Это за Гнилой балкой, на север.

— А крест?

— А крест... — Игнат почесал бороду. — Крест стоит там, где раньше скит был. Старообрядческий. Сгорел сто лет назад.

Он посмотрел на Алену.

— Если Вера нацарапала это здесь — значит, вход в Топь там. Через скит.

— Почему через скит?

— Потому что монахи места знали, — вмешался Чур. — Они на "местах силы" строились, чтобы бесов гонять. Видимо, скит стоял как пробка на бутылке. Сгорел — и пробка вылетела.

Алена поставила коробку на стол.

— Значит, у нас есть маршрут. Гнилая балка — Поляна Трех Сестер — Скит. А оттуда — в Топь.

— Маршрут есть, — кивнул Игнат. — Только пройти по нему...

Он посмотрел на свои руки, потом на кольцо Ивана.

— Пройдем, — твердо сказал он. — Ваня прошел. И мы пройдем.

Он взял кольцо. Помедлил секунду. И, не надевая, положил его в нагрудный карман рубашки, поближе к сердцу.

— Пусть там полежит. Греет.

— Собираемся? — спросила Алена.

— Собираемся, — эхом отозвался Чур.

Он спрыгнул с табурета и побежал в свой угол. Вернулся с той самой маленькой баночкой, в которой светился уголек.

— Душу Дома берешь? — спросил Игнат.

— Беру, — серьезно сказал Домовой. — Не могу его здесь оставить. Если мы уйдем — тени его погасят. А так... если сгинем, то хоть с теплом.

Алена проверила рюкзак. Книга была на месте — тяжелая, холодная, молчаливая.

Теперь она знала цену.

Чтобы уничтожить Книгу, ей придется отдать самое дорогое воспоминание. Память о бабушке.

Она обвела взглядом горницу.

Печь. Занавески. Фотографии на стенах.

Всё это скоро исчезнет из её головы. Станет просто декорацией.

"Я запомню это сейчас", — подумала она. — "Каждую трещинку. Запах. Свет".

— Алена? — позвал Игнат. Он уже стоял у двери, с ружьем за плечом.

— Иду.

Она закинула рюкзак на плечо.

Чур забрался к ней в карман куртки (он отказался лезть в рюкзак к Книге).

— Тесновато, — проворчал он оттуда. — Но зато обзор хороший.

Игнат открыл дверь.

На улице было пасмурно. Серый, влажный день.

Но страха больше не было. Была усталость и злость.

— Ну, — сказал Игнат, сплюнув через плечо. — Пошли искать корни.

Они вышли с крыльца.

Дверь дома осталась незапертой.

Запирать было больше нечего. Душа дома ушла вместе с ними, в кармане старой куртки, навстречу Топи.

Глава 13 Урок краеведения

Идти днем по Заблудью было странно.

После ночного кошмара, когда каждый куст пытался тебя схватить, а воздух звенел от напряжения, дневная улица казалась обманчиво мирной. Серое небо, пыльная дорога, покосившиеся заборы. Обычная умирающая деревня в средней полосе России.

Если не присматриваться.

Если не замечать, что в огородах не растет ничего, кроме лебеды и полыни. Что на дверях нет ручек (зачем входить, если никто не выходит?). Что тишина здесь не деревенская (где собаки, петухи, трактора?), а ватная, больничная.

Алена шагала быстро, стараясь держать ритм Игната. Старик шел размашисто, по-хозяйски, с ружьем на плече, словно обходил свои угодья.

Чур ехал в кармане куртки Алены.

Сначала он пытался сидеть в капюшоне, но Игнат сказал, что «говорящий горб» его нервирует. Пришлось переехать в глубокий накладной карман. Оттуда торчала только мохнатая голова с большими ушами и любопытный нос.

— Левее бери, — скомандовал Чур, высунув нос. — Там у Петровых яма выгребная обвалилась еще в девяносто восьмом. В говно провалишься — я тебя отмывать не буду.

Алена послушно обошла подозрительно зеленую лужайку.

— Ты-то откуда знаешь? — хмыкнул Игнат, не оборачиваясь. — Ты ж говорил, дальше забора не ходишь.

— Я домовой, а не слепой, — огрызнулся Чур. — Я слухами землю полню. Сорока на хвосте принесла. У нас, знаешь ли, своя почта.

— Почта… — Игнат сплюнул. — Нет тут почты. И людей нет. Одни оболочки.

— Не скажи, — возразил Чур, устраиваясь поудобнее в кармане (Алена чувствовала его тепло через ткань, как грелку). — Оболочки тоже развлекаться умеют.

Они прошли мимо дома с заколоченными крест-накрест окнами. На калитке висел ржавый почтовый ящик, забитый сухой листвой.

— Вон, взять хоть Кузьмича, — Чур кивнул на дом. — Почтальон наш бывший. Когда Вера умерла и барьеры шататься начали, Кузьмич первым смекнул: чтобы Тихим не стать, надо дело делать. Ритуал соблюдать.

Алена поправила лямку рюкзака. Книга за спиной молчала, но давила весом.

— И что он делал?

— Письма носил, — хихикнул Чур. — Брал старые газеты, рвал на клочки, в конверты пихал и разносил. По всей деревне. Стучит в окно, орет: «Вам повестка!» или «Вам перевод!».

Люди сначала пугались. А потом радоваться стали. Хоть какая-то новость. Открывают — а там обрывок «Правды» за 85-й год. Но все равно приятно. Вроде как жизнь идет.

— И где он сейчас? — спросил Игнат.

— Кончился, — вздохнул Чур. — Бумага у него кончилась. А без бумаги какой он почтальон? Сел на крыльцо, сумку обнял и забыл, как дышать. Теперь Тихий. Вон, сидит.

Алена посмотрела на крыльцо.

Там действительно сидела сгорбленная фигура в синей форменной фуражке, надвинутой на нос. Фигура не шевелилась.

Алену передернуло. Смешная байка про сумасшедшего почтальона вдруг обернулась трагедией. Человек боролся с забвением как мог. Имитировал жизнь, пока были ресурсы.

— Чур, — тихо спросила она. — А ты?

— Чего я? — буркнул Домовой, прячась обратно в карман.

— Почему ты ушел? Вчера ты говорил, что без тебя дом умрет. Что Хозяин его по бревнышку раскатает.

Чур помолчал. Алена чувствовала, как он возится там, внутри, устраивая гнездо из носового платка.

— А он уже умер, Алена, — глухо донеслось из кармана. — Дом умер сегодня утром.

Игнат остановился. Обернулся.

— Как умер? Мы ж там ночевали. Печь топили.

— Топили… — передразнил Чур, высунув голову. — Ты трупу тоже можешь грелку поставить. Он от этого теплым станет, но живым — нет.

Домовой посмотрел назад, туда, где за крышами скрылся высокий конек крыши Вериного дома.

— Дом жив, пока в нем есть Хозяйка. И пока в нем есть Смысл. Вера была Смыслом. Книга была Смыслом (хоть и дрянным). А теперь?

Он посмотрел на Алену своими желтыми глазами.

— Ты уходишь. Книгу уносишь. Вера в могиле. А я кто? Сторож пустоты? Я бы сидел там, паутину караулил, пока крыша бы мне на голову не рухнула.

Чур вздохнул — тяжело, по-человечески.

— Скучно это, внучка. Я за тридцать лет на это болото насмотрелся. Тошно. А ты говоришь — робот-пылесос. Микроволновка.

Он мечтательно прищурился.

— Интересно же. Вдруг там, в городе, домовые по вай-фаю бегают? Или в розетках живут? Я ж, считай, деревенщина. Мира не видел.