Мизгирь (СИ) - Ликина Елена Юрьевна

Велев помощникам помалкивать, Дуня в нетерпении смотрела как в стекле расползаются тени. Марыська выразительно сопела за плечом.

Наконец, тени составились в бабкино лицо. Длинный нос-сучок нацелился на Дуню.

— Мельника нужно упокоить! — Агапа не стала тратить время на приветствие. — Как все дела здесь переделаешь — вернуться обратно придется. Исправить оплошность. Лучину забрать.

— Я так и собиралась. — Дуня кивнула. — Мне понадобится ваш топор!

— Ишь, ушлая какая! Топор ей подавай!

— Мизгирь забрал топор у Епимаха Василича. Его нужно вернуть.

— Вот и верни. Забери топор у мизгиря!

— Попытаюсь, конечно. С мизгирем тоже хочу разобраться. Я шаль сюда пронесла, мне все и исправлять.

— Парень из-за тебя муку принял… — Агапа обвела взглядом комнатушку. — Куда его подевала?

— В бане он. Очищение принимает. — доложила из-за Дуниного плеча Марыська.

— То хорошо, то правильно. От бани вреда ему точно не будет.

— Я о Монахе и хотела поговорить, баба Агапа! Подскажите, как ему помочь? Как вытащить из этого состояния?

— Эх, дева! Мизгирь ему нити жизни топором посек. Чтобы срослись, тоже топор нужен. Да только не из тех, а новый. Новый топор кузнец выковать должен.

— К-кузнец?

— Придется тебе сперва росу поутру насобирать. После с молоком смешать. Ну, и напоить им кузнеца-то. — во взгляде Агапы промелькнуло лукавство. — И не вини себя за паутинное полотно. Иначе б ваша встреча не состоялась. И вот еще что: прежде, чем напоить — заручись его согласием. Скажи — услуга за услугу.

— На что согласием? — не поняла Дуня.

— Да на топор, дуреха! Сказала же про новый топор!

— Овертун и без того поможет! Он хороший!

— Ой ли? Монашек ему как кость в горле! Или не поняла?

— Я… он…

— Вот и разберись и с собой, и с ними. Но помни — лишь с одним у тебя все может сложиться. А с другим будет тоска да маята.

— А как… как понять?

— Сердце подскажет.

Глава 23

После слов Агапы о стоя́щем перед Дуней выборе воцарилось тягостное молчание. Помощников бабкино заявление совсем не обрадовало, делить свою любимую хозяюшку им не хотелось ни с кем. Дуня тоже немного подзависла, пытаясь хоть как-то упорядочить взбудораженные мысли: она не забыла, что говорила Любава про обет безбрачия, помнила и то, как погнала ее деревенская знахарка Панкратовна, бормоча про дурную кровь. И вот теперь — нате вам! Такой неожиданный поворот! От такого впору было растеряться.

Из задумчивости Дуню вывело появление Хаврония — почтительно расшаркавшись, хлевник сообщил, что ее ждут в бане.

— Попариться нужно, хозяюшка! — Марыська поставила перед Дуней на стол неровный, кремового цвета брусочек. — Ксанка давеча принесла. Тебе в подаренье. Возьми его в баню.

Пах брусок странно — свежим сеном и немного горечью.

— Это мыло? — Дуня провела пальцем по шероховатой поверхности.

— Мыло, хозяюшка. На грыжниковом настое. Запах же чуешь?

— Чую. А что такое грыжник?

— Травка то. Грыжник еще собачьим мылом прозывают. Очень хорошо кожу умягчает. В баньке испробуешь.

— Но в бане сейчас Монах!

— У Фиодора Монашек, — Хавронию хватило догадки принять смущенный вид. — Мы тут подумали, порядили, ну и… эээ…

— Ты, хозяюшка, не серчай. Так лучше будет! — затараторила коза. — И тебе спокойнее. Без неудобств. Фиодор сам вызвался кров предоставить. Я и дала добро, а Минька перенес.

— Но когда ты успела? Ты же все время была здесь!

— Сбегала до баньки, пока ты в грезах погрязла, — взгляд Марыськи был полон укоризны. — Негоже истинной ведьме о мирском помышлять!

— Негоже… — эхом прошелестела Звездочка, поставив у ног Дуни корзинку с чистым бельем и отглаженным льняным платьем. — Одежа сменная. После набросишь.

— Платье тоже Ксанка притащила. Специально на тебя пошито!

— Без мерок — и на меня?

— Ксанкина мать мастерица! На глазок определила. А ты ей капельки так и не сделала! Бо́бы, что Ксанка дала, уже хорошо в рост пошли! А капелек все нету.

— Хозяюшка занята была! — вступилась за Дуню кикимора.

— Знаю, что занята. Но обещанное нужно вовремя выполнять!

— Сделаю! Обязательно! И еще. Марыся, мирское или нет — я сама… сама решу… — Дуня замолчала, подбирая слова. Обидеть козу она не хотела. Впрочем, и остальных тоже.

— Ты нарешаешь, хозяюшка! — Марыська собрала губы гузкой. — Почему, думаешь, Агапа про женишков речь завела? Чтобы ты соблазнилась одним и одомашнилась! Тогда половины силы лишишься, будешь кем-то вроде обычной зелейки. Истинная то ведьма века проживает. А зелейка так…

— Лет примерно сто-сто писят. Малостю. — прогудел от печки Поликарп Иваныч. — А нам без тебя нельзя, хозяюшка. Прикипели мы к тебе!

Перспектива прожить века вызвала у Дуни легкое головокружение. Смущало лишь одно — трансформировавшаяся внешность Агапы.

Прекрасно поняв Дунины мысли, Марыська поспешила ее успокоить:

— Внешность по делам дадена! Агапа-то по молодости много наворотила! И хорошего, и не слишком. Мужиками вертела, привороты ставила. Отвязки. Да и другое было, похуже. Это уж после, пожив, к положительной стороне склонилась. А до того…

— Хватит вам про Агапу! Банька простаивается! — Хавроний замахал на Марыську. — Не сумлевайся, хозяюшка. Кроме баенных и ихних дитенков нет там никого. У Фиодора Монашек. Я специально кулешка проверить услал, что там да как. Он и доложился, что все чин чинарем. Монашека на лежанку положили, одеялом подоткнули, под голову — полено подсунули…

— Полено⁇ — ахнула Дуня.

— Так баенник наказал. Полено из старой березы. Понемногу вытянет остатки чаровства. И тогда ты проведешь обряд.

— Откуда Фиодор узнал про Монаха?

— Так вся деревня знает. И про него. И про второго, про перевертня. Ипатьевны постаралися, новость по домам разнесли. Иди уже в баньку. А то ведь банница после с меня спросит.

— Ловкие у тебя помощнички! — подала голос самобранка. — Быстро женишка пристроили!

— Монах мне не жених! — Дуня подхватила корзинку с бельем, сунула туда мыло и побрела к дверям. В баню ей давно хотелось, но она помалкивала, считая, что Монаху это гораздо важнее. Она, конечно, сбросила в печь «понацеплявшееся» в походе, сожгла в ней и платье. Но продолжала ощущать себя грязной.

В этот раз парили Дуню в молчании. Под мягкое похлопывание веника, наслаждаясь сосновым духом с примешивающейся к нему горчинкой от грыжника Дуня продолжила размышлять над словами Агапы.

Ей нравились оба. И Монах. И кузнец. Вот только Монах вряд ли будет терпеть оседлую жизнь. Он быстро заскучает в Замошье. Захочет перемен. Дуне же наоборот хотелось спокойствия. Она полюбила Замошье. Второй — кузнец — был для нее загадкой. Какой он человек? Что у него на уме? Как станет себя вести, когда обратится?

Дуня чуть поморщилась, когда веник банника прошелся по спине сильнее обычного и вздохнула.

Нужно ли ей это всё — ухаживания, любовь-морковь, семейная жизнь? Тем более после того, что сказала Марыська. Прожить так же долго как Агапа казалось очень, очень заманчивым.

Лучше смириться с тем, что женщины в их семье были обречены на одиночество. Но род не угасал. Неужели, то же требуется и от нее?

— Дети будут тянуть тебя к земле, с ними ты не достигнешь высот… — прошептал внутренний голос. — И мужчина со временем станет обузой…

Детей Дуня никогда не хотела. Что, если это нежелание — знак? Знак того, что она последняя в роду и пока живет — будет сохраняться и он тоже?

Как все запутано. Как сложно!

Перед Дуней всплыло лицо улыбающегося Монаха. Собранные в длинный хвост белоснежные волосы. Уродливая линия шрама. Какого же цвета у него глаза? Дуня напряглась, но вспомнить не смогла.

Зато у второго, у овертуна они синие-синие, как васильки, как яркое летнее небо! И хотя внешность его скрыта под личиной, Дуня не сомневалась, что под ней находится красавец не хуже Монаха.