Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП) - Скипп Джон

- Джо! – Рик удивлен не меньше, чем его друг, – он не ожидал, что Джо так отреагирует.

- Дай мне сигарету, – упрямо повторяет бродяга.

- Да пошел ты! Возьми себе сигарету где-нибудь в другом месте, черт возьми! – Джо раздувает ноздри, его лицо краснеет.

Рик хватает его за руку и пытается увести, но Джо успевает крикнуть во весь голос:

- Ты подонок!

Бродяга начинает хохотать – сухим, совершенно лишенным юмора смехом. Это смех человека, который отвернулся от всего и которому уже все равно. Он режет воздух, как раскаленная шрапнель, заставляя встревоженных людей поворачиваться в его сторону. Одна из них – женщина, сидящая прямо за бродягой. Он поворачивается к ней и говорит так, будто ничего не произошло. Он просит ее дать ему сигарету.

- Что с тобой такое? – спрашивает Рик, подталкивая Джо к месту рядом с собой, подальше от бродяги.

- Меня просто тошнит от этого, чувак, – бормочет Джо, сжимая кулаки на коленях. – Мы пашем как проклятые за каждый пенни, который получаем, мы пашем как проклятые за свои паршивые дипломы, а этот бездельник просто протягивает свою загребущую лапу и говорит: "дай, дай, дай", а мы должны преподнести ему весь мир на блюдечке с голубой каемочкой, чтобы он мог насрать на него. Меня от этого тошнит, вот и все, – он яростно трясет головой. – Меня от этого тошнит до чертиков.

- Ты мог бы проявить немного больше сочувствия, – говорит Рик, но его слова звучат как-то неубедительно.

- Черт. Ты ему даешь, а он выплевывает. Ему плевать на все. Чувак, он лишился моего уважения, когда этот кофе пролился на пол. Да я лучше бы уважал собачье дерьмо. Ты только посмотри на него!

Рик смотрит. У бомжа в руках сигарета, которую он, вероятно, отобрал у бедной женщины, сидящей позади него. Он сделал три или четыре затяжки, а потом бросил сигарету на пол и растоптал босой ногой. Босой ногой... На полу валяются пять пар носков и что-то похожее на пару ботинок. Штаны бомжа порваны до колен, ноги у него красные и опухшие. Рик впервые замечает на коленях у бомжа половинку бублика с маслом. С ужасом он видит, что несколько кусочков бублика лежат на полу маслом вниз. Бомж откусывает кусочек и медленно жует. Затем отрывает от бублика такой же по размеру кусок и бросает его на пол. Когда бублик падает на землю, Рика словно ударяют под дых.

- Понимаешь, о чем я? – говорит Джо, и Рик не может с ним не согласиться. – Этот парень – последний подонок. Не могу поверить, что его до сих пор никто не прикончил.

От этих слов Рика бросает в дрожь. Он не может заставить себя встретиться взглядом с Джо.

- Разве тебе не хочется врезать этому парню по морде? Разве тебе не хочется схватить его, встряхнуть и сказать: "эй, придурок, поумничай, мать твою!"

- Нет, – решительно заявляет Рик. – Нет, я бы так не сказал.

Но когда к ним подходит этот грубиян-полицейский и велит бомжу убираться... когда бомж наклоняется, чтобы поднять свои грязные носки и ботинки, оставляя после себя пролитый кофе и кусочки бублика... Когда бродяга исчезает, разражаясь своим бездушным, бесчеловечным смехом, Рик смотрит на него и беззвучно произносит:

"Ты следующий, приятель. Ты следующий".

Этой ночью... этой ночью... сон приходит быстро. Он стоит на коленях над собакой, а к нему приближается отец: смертоносный левиафан, с каждым шагом набирающий нечестивую мощь, с железным прутом, сверкающим холодом тысячи нью-йоркских зим, непристойно огромным в его чистой правой руке. Когда тень падает на них, Рики слышит свой голос, который говорит:

"Только не в этот раз. Только не так".

Папа велит ему отойти в сторону, но голос звучит странно беспомощно: в нем нет ни силы, ни властности. Рик колеблется всего мгновение, поддавшись влиянию прошлого и его бесконечных повторений. А потом он делает шаг вперед. Прикрывает собаку своим телом, наклоняется и берет ее голову в руки. Чтобы бескровно прекратить ее страдания. Чтобы усыпить ее.

- Сейчас, – шепчет он и закрывает глаза.

И в этот момент собака резко оборачивается, скалит острые клыки, как смерть, и отрывает ему руку по локоть.

04:27 утра, снова. Манхэттен спит под тонким потрепанным снежным покрывалом. За стеклянными дверями трое спят у входа на станцию метро "Гранд-Сентрал". Рик смотрит на них и размышляет, оставляя на стекле круглые облачка пара от своего дыхания. Больше никого нет. Сон не дает ему покоя. Он скребется у него в голове, как крыса за стеной, пытаясь прорваться наружу. Рик пытается не обращать на него внимания.

Но не может.

"Но вот же я, разве нет? Грустно улыбаюсь. Все равно делаю это. Должно быть, я сошел с ума".

Рик затягивается сигаретой, разрываясь между двумя мирами, и наблюдает за сломленными людьми. Под тяжелой зимней курткой он весь взмок, а его руки трясутся совсем не от холода. Рик выпускает сигарету из пальцев и затаптывает ее ботинком. Не до церемоний.

Если он и собирается что-то предпринять, то сейчас: пока никто не пришел, пока его не одолел страх, пока бомжи в фойе не проснулись.

"Боже, как же я напуган, – думает он. – Должно быть, я совсем спятил".

Затем, почти не отдавая себе отчета, он открывает дверь и тихо входит в фойе. Мягко, медленно Рик направляется к дальней стене, где в грязных лохмотьях валяются мужчины. В воздухе витает запах пролитого алкоголя и мочи, усиливающийся из-за жары, исходящей из туннелей метро. Рика начинает тошнить, и он едва не останавливается. Но не останавливается. Когда он подходит ближе и фойе расширяется, переходя в лестничную площадку, Рик понимает, что мужчина в центре – тот самый, кого он искал. Осознание этого факта приводит его в ужас, а крыса, засевшая у него в голове, начинает скрестись с удвоенной силой.

"Заткнись", – говорит он себе, пытаясь взять себя в руки.

Входная дверь внезапно кажется светлее, а бомжи – более рельефными на фоне голой стены. Рик, дрожа, медлит, разглядывая каждую деталь трех лежащих перед ним фигур.

Тот, что слева, маленький, хрупкий, почти полностью лысый. Его кожа невероятно гладкая и тонкая. В нем есть что-то эмбриональное: свернувшийся на полу, с носом-клювом и выпученными глазами, он напоминает Рику цыпленка, плавающего в яйце. Тот, что справа, гораздо крупнее, с густыми седеющими волосами и окладистой бородой, обрамляющей его сильные, четко очерченные черты лица. Годы пьянства разрушили его лицо, как статую, простоявшую под тысячами кислотных дождей, но в нем все еще есть что-то властное, какая-то утраченная царственность. А в центре – тот, кто разбрасывал бублики и плевался кофе, с его пустыми глазами и жутким смехом. Сон не смягчил его обезьяньи черты и не выявил каких-либо скрытых достоинств, которые могли бы его оправдать. Он по-прежнему уродлив, как слизняк, и влажный след за ним подтверждает справедливость этого сравнения, от которого Рика бросает в дрожь.

Он спохватывается, глубоко и горестно вздыхает и понимает, что стоит так уже три минуты или даже больше.

"Ну же, – подгоняет он себя. – Покончи с этим или убирайся отсюда к чертовой матери. Выбирай".

Сейчас.

Но в том, что это будет, нет никаких сомнений. После секундного колебания он снова направляется к ним. Мужчина слева ближе всех. Рик подходит к нему первым. Его обнаженная голова на ощупь мягкая, как у младенца, и липкая. Рик прикасается к ней кончиками пальцев, которые кажутся онемевшими.

И слушает. Как и все предыдущие разы. Это занимает всего мгновение. Затем Рик снова встает и, словно во сне, направляется к центральной фигуре. Он опускается на колени и протягивает руки.

Трогательный. Слышащий. Он произносит эти слова и снова встает, пораженный тем, как мало он чувствует, как все просто, быстро и легко закончилось. Теперь остался только мужчина справа: поверженный король, прислонившийся к стене, словно монарх, задремавший на троне. Рик смотрит на него, колеблясь.