Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП) - Скипп Джон

Гарри медленно оборачивается. Он думает о своей жене. Он думает о тех детях. Он думает обо всех по-настоящему хороших людях, которых он знал, и думает о том, что без этого сукина сына, этого жалкого ползучего подонка мир стал бы лучше.

"Если бы только я..."

Но сейчас не время об этом думать. Сейчас уже слишком поздно. Поэтому он очень медленно оборачивается и говорит:

- Ты не получишь их.

- Я не шучу! – визжит Чудик. – Я тебя убью!

- Ты меня не убьешь, мелкий ублюдок.

В его голосе звучит ярость. В глазах Гарри вспыхивает странный огонек.

- Такие мелкие засранцы, как ты, думают, что управляют миром. Из-за вас всем плохо. Лучше бы тебе отдать мне этот пистолет, пока не поздно.

- О чем ты говоришь? Ты с ума сошел! – зубы Чудика стучат, но он не промахивается.

Гарри чувствует, как черная дыра целится ему в голову. Если дежавю – это воспоминание о другой жизни, то это именно дежавю. Гарри уже бывал здесь и будет здесь снова. Гарри – таксист. Снова, и снова, и снова... Глаза Гарри. Странный огонек. Он очень спокоен. Очень спокоен, когда протягивает руку и очень твердо говорит:

- Дай мне пистолет.

Чудик с мучительным криком нажимает на спусковой крючок, и мозги Гарри вылетают из его головы, разлетаясь жирными бесформенными комками по обеим сторонам разбитого лобового стекла. Гарри дергается, как марионетка с обрезанными нитями, и падает на руль, забрызгивая кровью приборную панель. Но свет в его глазах не гаснет. У Чудика есть несколько секунд, чтобы насладиться этим зрелищем. А потом все меняется. И мужчина на заднем сиденье начинает кричать...

Бетти Стоун просыпается с первыми лучами солнца. Она слегка постанывает, мучимая дурным сном, приснившимся ей глубокой ночью. Она пытается вспомнить, что ей снилось, но ничего не выходит. Без сомнения, что-то про Гарри. Ей всегда снятся сны про Гарри. Она, конечно же, одна в двуспальной кровати. Для Бетти Стоун это не новость. Она не спеша встает, накидывает старый халат на свое стареющее тело, идет в ванную, а потом на кухню. Она варит кофе, а потом принимается за грязную посуду.

"Так было всегда, – размышляет она, все еще слегка заторможенная. – Кажется, так было всегда".

Кажется, прошла целая вечность. Бетти Стоун выпивает чашку кофе, смотрит "Доброе утро, Америка", а потом переключается на какой-то документальный фильм о природе. Время идет, час за часом. Затем она идет проверять почту. Несколько счетов. Счета приходят всегда, всегда. Они приходят так же неотвратимо, как смерть и налоги, – каждый месяц. Слава богу, она еще в состоянии их оплачивать. Письмо от сестры из Вермонта. Слава богу, что есть Лоретта. Она стала регулярно писать с тех пор, как... с тех пор, как... И, конечно же, там лежит белый конверт. Белый конверт, полный денег. Чистый белый конверт, который лежит в почтовом ящике каждый день с тех пор, как... с тех пор, как Гарри был убит, застрелен в голову в своем паршивом такси в ту ужасную, проклятую, разрушившую все мечты ночь... "Сколько времени прошло? – думает она, пытаясь вспомнить дату, отсчитывая дни одиночества. – Сколько времени прошло? – спрашивает она себя. – Три месяца, – приходит ответ. Три месяца. И каждый день приходят деньги. Я не знаю, откуда они. И не знаю, кого за это благодарить..."

Бетти долго стоит у почтового ящика.

На углу 34-й улицы и Пятой авеню, напротив Эмпайр-стейт-билдинг, стоит женщина. Она провела один из лучших дней в своей жизни, осматривая миллион и одну достопримечательность печально известного Большого Яблока. Вернувшись с вершины, где когда-то стоял сам Кинг-Конг, она глубоко вдыхает пропитанный пылью воздух и размышляет, что делать дальше. Куда пойти, что предпринять? Она еще не решила, когда по Пятой авеню в ее сторону едет такси.

"Что ж, надо куда-то ехать", – решительно заявляет она и машет таксисту.

Машина плавно останавливается перед ней. Она лучезарно улыбается водителю и запрыгивает на заднее сиденье, перешагнув через смятую газету "Нью-Йорк Пост", на развороте которой написано:

УЖАСНОЕ УБИЙСТВО В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ:

Сегодня прохожие с ужасом обнаружили изуродованное тело молодого человека на углу 110-й улицы и Вест-Сентрал-Парк. Полиция назвала это одним из самых жестоких убийств века.

"Это было ужасно, – сказал офицер Глен Рорк, который первым расследовал преступление. – Казалось, что все кости в его теле переломаны..."

- Прекрасный день, правда? – говорит женщина сзади.

"Она хорошая", – думает Гарри, кивая в знак согласия.

Он это чувствует. Гарри благодарит Бога за то, что всё ещё может чувствовать. Это облегчает долгую поездку.

СПИ

(1982)

04:27 утра. Улицы, голые и мерцающие в полумраке, покрыты инеем. На фоне серой стены спит человек-козел. Рик наблюдает за ним, взвешивая все за и против. Больше никого нет.

Рик не может оторвать взгляд от ног человека-козла. Там, внизу, завелось что-то мерзкое... какая-то черная, раздувшаяся, отвратительная гниль, от которой уже не спасти. Такие ноги какой-нибудь врач из лучших побуждений хотел бы ампутировать, потому что то, что поселилось там, внизу, медленно, но верно проберется в его внутренности. Массивное тело почернеет и сморщится, глаза выпучатся, и в ночи раздастся последний нечленораздельный крик, похожий на блеяние козла, полный агонии...

"И, конечно, рядом никого не будет", – размышляет Рик, оглядывая 34-ю улицу в поисках хоть каких-то признаков жизни.

Над Геральд-сквер два листа старой газеты кружатся в призрачном танце на ветру; судьба какого-то бродяги их совершенно не интересует. И статуи, как всегда, на своих местах. Вечно бдительные, с копьями и в доспехах. Вечно смотрящие в другую сторону.

Там же, где и человек-козел, находятся голуби.

Больные. Бездомные. Медленно умирающие. Рик с минуту наблюдал за тем, как они ковыляют, нелепо взмахивая крыльями и клюя землю в поисках пропитания.

"Радуйтесь, что не бухаете, как он", – мысленно советует он им.

Затем затягивается сигаретой и оглядывается на голые, изуродованные ноги человека-козла. Он спит, прислонившись к серой стене у входа на лестницу, ведущую в метро. Там ему было бы теплее, но, видимо, он просто не смог спуститься. Из-под его куртки торчит горлышко пустой бутылки, а на тротуаре перед ним застыла тонкая лужица чего-то. Он храпит, и его храп сопровождается бульканьем слюны. Рик устало вздыхает и присаживается на корточки перед ним.

- Значит, остаемся только мы с тобой, верно?

Риторический вопрос. Человек-козел не отвечает.

- Только ты и я, дружище, – подтверждает Рик, кивая.

Человек-козел продолжает храпеть, не обращая на него внимания. Руки Рика слегка дрожат. Ему хотелось бы верить, что это просто от холода. Он подносит сигарету к губам, чтобы затянуться в последний раз, и она чуть не выскальзывает у него из пальцев. На вкус как дерьмо. Он тушит окурок о бордюр, засовывает его в задний карман, убедившись, что он погас, и возвращается к своим делам.

В прошлые зимы, когда наступала ночь, Рик впадал в ступор, как типичный либерал, и рассуждал о морали, пока тикали опасные секунды. Но годы закалили его, наполнили холодной решимостью. Правильно это или нет, но он сделает это.

Сейчас. Пока никто не пришел и пока человек-козел не проснулся. Как и всегда. Рик быстро растирает замерзшие руки, вытирает тонкую струйку слизи о рукав зимней куртки. Затем он протягивает руку... медленно, очень медленно... и кладет ее на спутанную серую шевелюру бездомного. Сначала он, как и всегда, прислушивается, не раздастся ли хоть какой-то намек на надежду. Он не удивляется, не обнаружив ничего: спасать нечего. Только бормочущие голоса. Рик с самого первого раза, когда увидел, как человек-козел ревет на углу улицы, ревет в пустоту, понял, что он просто слишком долго умирает. В памяти Рика всплывают образы дергающейся собаки. Он отгоняет их, морщась. Бездомный слегка вздрагивает во сне, словно тоже их увидел. Затем он затихает. Рик закрывает глаза, призывая силу. Он сосредотачивается, направляя ее через кончики пальцев. И шепчет слова, обращаясь к человеку-козлу: