Карта того, что внутри (ЛП) - Джонс Стивен

Я старался не винить маму. Она не знала, что папа вернулся, и не поверила бы, если бы я сказал, а если бы сказал — он ушёл бы. Так что всё, что я мог, — это смотреть.

Я уснул, прислонив голову к стеклу и стене, и когда проснулся, резко повернулся — успеть увидеть силуэт, делающий последний шаг мимо.

Гостиная была пуста.

Но ты должен становиться более плотным , — сказал я внутри.

Не более невидимым.

Ничто невидимое не могло сделать то, что было сделано с теми четырьмя псами.

И — Дино. Он не бился в припадке уже несколько дней.

Я отодвинулся от окна, идти в постель, потому что ничего не работало, потому что всё было глупым, и почти отвёл взгляд окончательно, когда увидел движение перед домом.

Я думал, что колесо в основании столба тетерболла окажется грузовиком со сломанным шатуном.

То, что я видел сейчас, говорило: может, так оно и было — что грузовик не притащили сюда, но часть его сюда всё же попала.

Колесо, может быть.

Футбольный мяч шёл по кругу вокруг высокого столба.

Я улыбнулся.

Поскольку передняя дверь скрипела и скрежетала — мама говорила, что лучшая сигнализация, — я вышел через заднюю дверь, у комнаты Дино. Он мог спать сквозь что угодно.

Мяч как раз слегка касался столба, когда я зашёл за угол дома, проверяя каждый шаг на предмет острого, прежде чем перенести вес.

Я дал мячу повисеть несколько вдохов, потом взял его в руки и обводил вокруг столба, пока не пришлось обходить самому.

Моя очередь.

— Смотри, — сказал я, и швырнул мяч в точку в земле примерно в шести футах перед собой. Нитка подхватила его в идеальном параболе, швырнула вверх и вокруг — пришлось падать в сторону, чтобы не получить удар. Я продолжал падать, поймал себя на локтях.

Вот почему фары меня не пришпилили.

Я остался лежать, перевернулся на живот.

Пикап просто катился без двигателя.

Когда фары повернули, чтобы осветить фасад нашего дома, они погасли в самый последний момент. Только стоп-сигналы вспыхнули в едва заметной пыли, которую подняли шины.

Помощник шерифа.

Мама вышла на крыльцо — свет не включила.

Помощник шерифа прикрыл дверцу — ровно один щелчок, — и пошёл за ней внутрь.

Я сказал папе: не смотри, не слушай.

Ни одного огня в доме не зажглось.

Я перекатился на спину, уставился прямо вверх.

Мяч просто висел на нитке.

Я понял. Лёжа там, похлопал по карману — нащупать супергероя, о котором только вспомнил, с того дня, когда погибли все псы. Его там не было — прошло слишком много времени, и это были не те штаны.

Что я хотел сделать — держать его на фоне всех звёзд, чтобы его силуэт мог летать туда-сюда.

Только я уже не был ребёнком.

Я был мужчиной дома. По крайней мере, пока папа не станет достаточно плотным, чтобы его увидели мама и Дино.

Я встал, кулаки сжаты вдоль бёдер.

Пошёл к дому, маршрут взял через переднюю дверь — открыть её, дать ей проскрипеть, — но остановился у пикапа помощника шерифа.

Дверь со стороны водителя открылась легко, без звука.

Я сел за руль, прикрыв ладонью плафон.

Вот он, переключатель сирены.

Я улыбнулся, медленно тянулся к нему — со всем волнением, которое тот принесёт этой ночи, — когда вспомнил, как помощник шерифа направил руку Дино туда, а не к бардачку, к которому Дино тянулся, — потому что в нашей машине мама разрешала ему хранить дорожные игрушки там.

Ещё раз проверив переднюю дверь и все окна — ничего, — я открыл бардачок сам.

Там, в самой глубине, лежал короткий маленький револьвер.

Я держал его с изумлением, осторожно следя, куда направлен ствол, потом снова посмотрел на входную дверь. И прошёл в дом через заднюю, снова проверяя каждый шаг, потому что теперь я был на один пистолет тяжелее — плюс сколько там было патронов.

На этот раз мне не нужно было спать или только что проснуться, чтобы видеть папу.

Я держал пистолет опущенным — ствол к земле — и лишь заглянул в комнату Дино, убедиться, что тот там и не дрожит под одеялом.

То, что я увидел, едва не заставило нажать спуск и прострелить себе ногу.

Папа — мой умерший годы назад отец — склонился над Дино: может, прислушивался к сердцу или шептал в рот. Кончики пальцев упирались в матрас по обе стороны от спящего Дино, одно колено на кровати, одна нога на полу. И он смотрел через комнату, как зверь, прямо мне в душу. Глаза блестели — не светом, а каким-то влажным мраком. Рот тоже — нет, губы. И от них вился дым. От сигарет и пепла, которые я протолкнул за юбку.

Горло у меня перехватило от этой мысли, от этого вкуса, и я закачался в коридоре, между криком и падением, и когда почувствовал тело позади — в задней двери, которая теперь была просто дверным проёмом, потому что я оставил её открытой, — я понял, что всё это потому, что отвёл взгляд от папы в комнате Дино. Что я нарушил зрительный контакт ровно достаточно долго, чтобы папа обошёл правила физического мира и вышел сюда ко мне — для небольшого разговора отца с сыном.

И — просто потому что он не мог получить то, что ему нужно, от моей шеи, это не значило, что рук у него нет.

Большой пистолет дёрнулся вверх почти сам, рука прямая за ним, и палец уже снова и снова тянул спуск в центр той темноты, той фигуры.

То, что я говорил внутри — если вообще говорил что-то: держись подальше от моего маленького брата. Что ты больше не помогаешь. Что прости, прости, но — выстрелы раскалывали мир пополам, на четверти, на осколки.

Вспышки с дула были брызгами оранжевого, прошитыми чёрными полосами, они стробили внутренность коридора ярко-белым. Отдача бросала ствол вверх с каждым нажатием спуска — выстрелы карабкались от середины всё выше и выше.

Пять.

Я выстрелил пять раз.

Первый я услышал глубоко в голове, а другие четыре — в плече, в челюсти, в основании позвоночника.

Я знаю, что для слёз это слишком быстро, но в моей памяти я плакал и кричал, пока стрелял.

Это было хуже всего, что бывало.

Это был мой папа.

Я убивал его снова, да?

Он когтями и зубами пробился назад к нам, и вернулся лучше, вернулся в наряде, который должен был носить, прежде чем его нашло всё остальное.

И он танцевал. Он сейчас танцевал — с каждым выстрелом.

Сначала его правый бок бросило наружу, рука пошла следом, а потом левый — от следующей пули, и тут на миг была чистая пробоина прямо посередине верхней части его головы. Сквозь лицо.

Всего десять минут назад мы играли в мяч с эстафетой.

Когда вырастаешь с мёртвым отцом, такого никогда не ждёшь. Это было как мошенничество. Это было лучшее, что когда-либо бывало.

Но теперь это кончилось.

Потому что — я должен был сказать это, хотя бы самому себе — потому что он питался от Дино, я был почти уверен.

Влажные губы. Пустые глаза.

Припадки у Дино начались до того, как я увидел папу, пересекающего гостиную, но это не значило, что он не делал этот путь три-четыре недели к тому моменту, правда?

Дино никогда не ставил рекордов по математике, но со счётом у него шло как-то в общем-то. Он был последним в классе, под особым наблюдением, отставал на класс-другой. Но чем бы там папа из него ни пил, что бы ему ни было нужно для того, чтобы стать целым, вернуться — это было что-то, что было нужно Дино.

Это заставило меня его ненавидеть.

Пятый раз, когда я нажал спуск, — последний выстрел?

Он был самым намеренным из всех.

К тому моменту я держал револьвер обеими руками — стойку я знал из телевизора. Пытался не дать стволу прыгать вверх.

Пятый выстрел лёг в центр. Этот термин я тоже знал из полицейских сериалов.

Дино знал всё о динозаврах, феях и говорящих машинах — из того, что смотрел.

Я знал о справедливости.

И, оглядываясь назад, нам ещё повезло в ту ночь не взлететь на воздух от одного из моих выстрелов, попавшего в газовый баллон.