Тайна всех (сборник) - Петров Владислав Валентинович

Гульден распереживался: черт с ними, с хозяевами, но страдала коллекция! Нет нужды говорить, что все средства, притекавшие к нему по шпионским каналам, до последнего цента-копейки, он тратил на нумизматические цели. Не разобравшись в природе свалившейся немилости, он вообразил, что надбавку можно вернуть, лишь совершив, вопреки указаниям сверху, нечто совсем необыкновенное, — победителей ведь не судят. Так что Сидоров с его чудесными вещами подвернулся кстати. Надеялся Гульден приобрести за его счет капиталец — и в прямом, и в переносном смысле.

Но это не все. Билет, экспроприированный Сидоровым у Драхмы-Гульдена, не был настоящим, хотя и почти не отличался от настоящего. Это был своего рода пароль, который нумизмат должен был предъявить связнику, — уму непостижимо, как зеркальце вычислило его! Таким образом, компетентные органы заподозрили Сидорова в фальшивобилетчестве. Арестован он не был и даже получил незаслуженную «Вятку» потому, что органы, установив за ним наблюдение, надеялись выйти через него на фальшивобилетческий центр.

Но и это не все. В тот самый момент, когда Сидоров получил синяк от Подшибайло, мраморовладельцу, с которым так славно кутили, был предъявлен ордер на арест. Следствие уже сучило нить, готовую протянуться через полстраны от южного карьероуправления к экс-коровнику на Поганьковском кладбище.

Таким образом, Сидорову одновременно грезили три следствия, ибо не забудем, что еще существовало дело о розыске пропавшей Калерии.

Было еще два созидателя ауры — Дмитрий Ефимович и Затворов. Дмитрий Ефимович шел на поправку — у него начал шевелиться большой палец правой ноги. За невозможностью продолжать против Сидорова боевые действия он сгущал ауру вокруг него мысленно.

Затворова, у которого, в отличие от главбуха, здоровья было хоть отбавляй, несправедливо отправляли на пенсию. Это отразилось на нем примерно так же, как разобранные рельсы отражаются на мчащемся локомотиве. Душа его перевернулась, с верхней ее полки упал и проснулся майор Пронин.

Тщась доказать свою необходимость родной милиции, Затворов не нашел murderee достойнее Сидорова. Он в который уж раз побеседовал с гражданкой Гаевой М.И., посетил Вольтерянцов, съездил на кладбище и свел дружбу с Гешей, побывал в Поганьково, где встретился с председателем сельсовета и нашел на дереве, растущем напротив дачи Сидорова, идеальное место для наблюдательного пункта.

Вольтерянц решительно воспротивился, когда в понедельник Купоросов попросился в отпуск за свой счет.

— Опять началось? — сказал он жестко. — Костьми лягу, если начальник участка подпишет тебе заявление.

— А в зоопарк со мной пойдешь? — спросил Купоросов и выложил, как на духу, все, что знал про Серого Волка и Ивана-царевича — спасителей Зины.

Поверить в услышанное было невозможно, и Вольтерянц подумал, что Купоросова недолечили, но от посещения зоопарка отказываться не стал. Любопытно было посмотреть на говорящего волка, которого видел по телевизору.

Они зашли туда после работы, перед самым закрытием, когда Подшибайло, к счастью, уже притомился и отдыхал. Волк, в отсутствие младшего научного сотрудника обретавший достоинство и осанку, поговорил с Жоркой, как мужчина с мужчиной, После этого Вольтерянц лично испросил для Николаши отпуск и помог ему снарядиться в дорогу.

Купоросов сел в автобус и поехал в Поганьково. Когда, выгрузившись на остановке, расспрашивал, как пройти к даче Сидорова, услышал, к своему великому изумлению, хорошо знакомый голос Затворова. Он доносился с дерева, у которого, подойдя поближе, Купоросов увидел вооруженных печным ухватом братьев Ларцовых. Затворов ругался и отбрыкивался — в листве мелькали нога в серых с красным кантом милицейских брюках. Сказать, что Купоросов посочувствовал участковому, — значит покривить душой, но то, что он поблагодарил его, — это точно. Не дожидаясь, пока плод упадет на землю, он проскочил за спинами азартно подпрыгивающих братьев в приоткрытую створку ворот и, не мешкая, нуль-транспортировался за разрыв-травой.

У дупла определился по компасу и двинул на север. Шел три дня и три ночи, не останавливаясь, но без устали, — с пространством-временем здесь обстояло как-то по-другому. У пенька, заросшего ядреными опятами, присел чуток и закусил вареной курицей, которую заботливая Зина положила в рюкзак. После еды повеселел, закурил беломорину и, отсчитав пятьдесят шагов, повернул к Лукоморью. Не додымив папиросу до конца, вышел к дубу, опоясанному золотой цепью. Глядь: по цепи кот спускается и орет что-то по-человечьи, но так, будто март в разгаре, — аж уши закладывает.

Купоросов продул уши, обошел дуб и очутился на морском берегу. Солнце жарило немилосердно. Он скинул рюкзак, расстегнул рубашку, снял туфли, но в последний момент вспомнил, что плавки не захватил. А в трусах неудобно — хотя и не взглянул ни разу на русалку, следуя совету Серого Волка, знал: наблюдает она за ним — спиной чувствовал ее взгляд. И хорошо, что не полез в воду: пока месил в нерешительности песок на пляже, вышли из пучины тридцать витязей под руководством морского дядьки. У них, как позже выяснилось, начинались учения с приглашением тьмутараканских наблюдателей.

Задирать витязей Купоросов не стал. Надел рюкзак и подался дальше, вдоль контрольно-следовой полосы на границе Тьмутаракани к Кудыкиной горе, у которой водили хоровод какие-то тетки — должно быть, кикиморы, о которых предупреждал его Волк.

Гора Купоросова разочаровала, если бы не указатель, никогда не подумал бы, что это гора, — скорее на впадину похожа. Пока оглядывался, из кустов выскочил Кудыка. маленький толстопузый мужичонка со шкиперской бородкой, и стал гукать, пугая, но Купоросов сказал:

— Я от Серого Волка, — и на всякий случай подмигнул.

Кудыка гукать сразу перестал и сам набрал ему полный рюкзак разрыв-травы. Купоросов поблагодарил его и зашагал назад. Кикиморы вспохватились, закричали вслед ласковыми голосами:

— Эй, солдатик! Вернись, гостем будешь! — но он не оглянулся.

У дуба остановился, чтобы спросить кота об Иване и сплоховал: не удержался, поднял глаза на русалку.

— Мужчина, — томно сказала русалка, свесившись с ветки и полыхнув зелеными зрачками, — угостите папироской!

Купоросов поднес ей беломорину, чиркнул спичкой. Русалка затянулась, пустила дым из ноздрей. Перед лицом Купоросова закачался маятником хвост в серебряной чешуе.

Кот подскочил тут как тут.

— Хороша девка? — заговорил он горячим шепотом профессионального сутенера. — Какая грудь, какие бедра, какой хвост! Сдам недорого!

— Первый сорт, — согласился Купоросов, — но рыбой, наверное, пахнет.

— Каждый день в семи водах купается, духами-кремами пользуется. Косметику из Хранции получаем, из самого Парижу, в обмен на желуди. Недавно здесь леший бродили, большой, доложу-с, охотник до женского полу, очень довольны остались.

Леший Купоросова как-то не вдохновил, но он все-таки еще разок посмотрел на русалку, которая равнодушно смолила бычок. Бедра — что спорить? — были круты, груди торчали поставленными на попа кумулятивными снарядами. Бабахнули они Купоросова в самый мозжечок, затрещала по швам его моральная устойчивость. Собрав остатки воли, он сказал:

— Мне Ивана-царевича искать надо.

— А чего искать? Спит Иван-царевич с батюшкой своим и всем царством ихним вповалку. Птица-сон над ними пролетела, крытом махнула. Пойдешь от пенька налево, разбудишь, и вся недолга. Но ты не спеши, дай отдохнуть человеку. И сам отдохни... — Кот причмокнул не по-кошачьи толстыми губами.

Подчиняясь наваждению зеленых глаз, Купоросов рассупонил рюкзак. Душа металась: долг и совесть звали в одну сторону, мозжечок — в другую.

Тут раздалась удалая песня — это витязи-аквалангисты возвращались с победных учений.

— Ребята! — закричал Купоросов, теряя силы. — Заберите меня отсюда!

И упал на руки морского дядьки. Угасающим сознанием он ухватил, как русалка отцепила хвост и вытянула им по спине кота, приговаривая: